– У тебя никогда не было шрамов раньше, кроме того, что на шее от чёрного серебра, – сказала я, и Сол мягко отвёл мою руку в сторону. – Откуда они? Поэтому ты стал плохо заживать, да? Что ты от меня скрываешь?
– Огонь мира сего, какая же ты болтливая!
Я демонстративно надула щёки, но Солярис не увидел этого, скрывшись под толщей воды с головой. Когда он вынырнул обратно, то жемчужные волосы полностью закрыли ему глаза, упав на лоб. Лишь потому он не увидел, как я тянусь к нему, чтобы снова поцеловать, и не успел отступить.
«Если не хочет рассказывать, пусть не рассказывает, – подумала я. – Нет нам покоя, нет нигде веры, что это и вправду скоро закончится, так пусть и не кончается. Это не важно, пока Солярис рядом. Я буду любить его, даже когда мир треснет пополам. Я буду любить его прямо сейчас».
Стон, вырвавшийся из горла Сола, был подобен музыке лура: низкий, гудящий. Я всего лишь поцеловала его в шею под челюстью, как он сразу начал таять и урчать в моих руках. Солярис – мрамор, небо и пламя: жёсткий, далёкий и обжигающий. Вот что первым приходило мне на ум, когда кто-то просил меня описать его. Однако здесь, со мной, Сол был совершенно другим. Он не был жёстким – он был мягким, как шёлк, охотно отзывался на любое моё прикосновение и щедро дарил прикосновения в ответ. Он не был далёким – он был совсем близко, кожа к коже, дыхание к дыханию, и суть моя продолжалась сутью его, как неразрывное целое. Он не был обжигающим – он согревал, источая первобытный жар, от которого вода шипела на его спине.
Интересно, как этот жар будет ощущаться не снаружи, а внутри меня?..
– Рубин. – Сол перехватил мои руки, блуждающие по его телу, одной своей. Не было больше фарфоровой бледности – был лишь клюквенный румянец, как будто он провёл на лютом морозе несколько часов кряду. Вода, разделяющая наши тела, закипела. – Ты что делаешь, а?
– А на что это похоже? – протянула я полушутливо, будто не замечая вымученного укора в его голосе, и отплыла немного назад, чтобы позволить нам обоим отдышаться. – Знаешь, какие слухи о тебе в Столице ходили раньше? До того, как мы туман Красный победили и тебя любить больше стали.
– Ну и какие же?
– Будто ты дев местных портишь, головы им морочишь, а затем тайком в их постели по ночам пробираешься. Утром несчастные матери простыни в реке отмывают, а девы слезами умываются от тоски и позора.
– Так ты о тех слухах, в которых я Сильтан? – уточнил Солярис не без издёвки, и я тихо рассмеялась.
– Вот-вот! Я так же всем отвечала. Сплетни это, да и только, ведь не было у тебя женщин никогда. Верно? Я права, Солярис?
Он изменился в лице, а моё осталось прежним, безмятежным и с улыбкой такой же наглой, как и мои слова. Только коленки под водой предательски дрожали. Подобная смелость, граничащая с той самой наглостью, была не свойственна мне по натуре, но титул королевы многое изменил. Или же то изменила моя смерть? Пройдя через такое однажды, перестаёшь искать отговорки и оправдания. Перестаёшь бояться.
– Это не лучшее место, чтобы обсуждать такие вещи, – пробурчал Сол, воровато озираясь, словно у стен пещеры вот-вот могли вырасти глаза и уши. Следы от моих губ и пальцев покрывали его напряжённые плечи. – И не лучшее время, чтобы такие вещи делать.
– Да у нас всегда «не лучшее время» и «не лучшее место». Что ж мне теперь, девицей помирать?
– А ты помирать собралась?
– Ну, знаешь, где один раз, там и второй…
– Не говори так.
– А зачем ты тогда пошёл со мной в купальню? – спросила я в лоб.
– Как то вино называлось, от которого ты шаталась, как рыбацкая ладья в непогоду, пока мы по лестнице спускались? – ответил Солярис вопросом на вопрос.
– «Полуденная смерть».
– Вот именно. Не хватало ещё, чтобы ты здесь, как та же ладья, и потонула. Ещё вопросы?
Я тяжко вздохнула, разводя круги пальцами по прозрачно-зелёной воде.
– А Матти думала, будто мы уже…
– Хм, Матти. – Солярис сощурил глаза, и я прикусила себе язык. Всё-таки я и впрямь жутко болтливая! – Теперь ясно.
Я покраснела пуще прежнего, но Солярис больше ничего не сказал и дразниться не стал тоже. Вместо этого он приблизился, осторожно подтолкнул меня к краю купальни, а затем взял за талию и одним ловким движением усадил на пещеристый бортик. Я почувствовала холодный камень под поясницей, но вскрикнула вовсе не поэтому.
– Скажи, если сделаю что-то не так.
– Чего ты… Ах!
Жемчужная чешуя неаккуратно царапнула колено, когда хвост Соляриса, появившись из-под воды, обвился вокруг моей левой ноги и отвёл её в сторону. Губы его, такие же горячие, как солнечное пламя, принялись обжигать меня дюйм за дюймом. Будь они настоящим пламенем, ожогами бы покрылась вся моя грудь, мои рёбра, живот и всё, что ниже, до самых щиколоток, удерживаемых хвостом в столь уязвимом положении. Солярис целовал меня везде, где хотел, и везде, где я хотела. Моя голова полностью опустела, откинулась назад, и лопатки прижались к нефритовому полу, спина вытянулась струной. Перламутровые волосы завились вокруг погружённых в них пальцев, сжимающих и оттягивающих от ощущений прежде невиданных, иссушающих. Там, где по телу шли губы Соляриса, следом шёл и его язык.
Серьга из латуни с изумрудным шариком прижалась к внутренней стороне моего бедра, и пещеру наполнили всхлипы, тонущие в тяжёлом дыхании и журчании воды.
– На сегодня достаточно, – прошептал Солярис мне на ухо после. – Обещаю, не помрёшь ты девицей.
У меня не осталось сил, чтобы спорить. И причин не осталось тоже. В конце концов, это было совсем не то, что я ожидала…
Это было лучше. Намного лучше.
Несмотря на то что яблоки с сахаром мы ели аж несколько часов назад, во рту засел сладкий привкус, когда я заснула на краю нефритовой пещеры. Пока высыхала одежда, постиранная и разложенная у выхода поближе к свежему воздуху, Солярис укрывал меня своим хвостом. Под ним, тяжёлым и тёплым, было ничуть не хуже, чем под одеялом из медвежьей шкуры. Мои волосы служили подушкой нам обоим. Пар кружился над водой, согревая тоже, а урчание Сола над ухом убаюкивало. Мы собирались немного вздремнуть в тишине перед тем, как вернуться к остальным, но дремота обернулась сном настолько красочным и крепким, что я никак не могла от него проснуться, даже когда мне снова явился он.
Светло-коричневый песок, раскалённый добела. В этом песке за спиной Селена утопали древние изваяния из белого камня, разрушенные до основания и оставленные после пришествия богов как напоминание о том, что бывает, если доверять Дикому. Там же росли глубокие каньоны, когда-то бывшие ещё одним морем, и виднелись золотые хребты необъятной Золотой Пустоши.
– Один торговец сказал, что в туате Ши прядут самый красивый в Круге шёлк, – произнёс Селен, покрытый песком с головы до ног, будто пересекал Пустошь пешком. Он скрипел даже на его зубах, когда тот говорил: – Тебе же нравится шёлк, госпожа? Я добуду тебе какие угодно одеяния! Уверен, ярлскона Ши тоже подсобит, когда я скажу, что хочу преподнести дар самой королеве. А может… сама к нам присоединишься? Выберешь, что тебе больше нравится, а? Ты ведь где-то здесь, рядом, я угадал?
Язык прилип к нёбу. Ясу не приходилась мне ни роднёй, ни молочной сестрой, ни мало-мальски близкой подругой, но общие беды и битвы связывали крепче крови. Ясу была моей подданной, доверенным лицом для охраны моих же земель. Её доброта и преданность, чем бы продиктованы они ни были, запомнились мне так же хорошо, как её копьё. Я должна была защитить её так же, как защищаю всех остальных своих людей. Защитить прямо сейчас.
Ведь я была совсем не в туате Ши, как считал Селен. Он бы не нашёл меня там, однако он бы нашёл других… И всех найденных ждал один неизбежный конец.
– Не смей трогать Ясу, – прошипела я. – Тронешь – и я перестану спать. Мы больше вообще не будем видеться!
Селен улыбнулся, и нечто изменилось всего за секунду до того, как я бы послала его к Дикому. Нечто неуловимое, как первый луч рассвета, но неотвратимое, как Рок Солнца. Что-то, что заставило меня попятиться от Селена, хотя он неподвижно стоял на одном месте. Будто я снова стала совершенно беззащитной и слабой перед ним. Будто у меня не было ничего, что можно ему противопоставить…
Будто я лишилась шерстяной нити Хагалаз.
– Её у тебя и нет больше, – сказал Селен, беспрепятственно прочитав мои мысли. – Обещаю, я не трону ярлскону Ясу, как ты того и хочешь. Я вообще уйду из Ши. Ведь теперь я знаю, где ты. Скоро мы воссоединимся, любовь моя.
Я посмотрела на свой мизинец и увидела, как нить из волчьей шерсти, блеснув напоследок ночным синим цветом, соскальзывает с фаланги и опадает вниз, развязанная.
Так было во сне. Так же было и наяву, когда я проснулась от собственного крика и смеха Дагаз, стоящей надо мной и Солом.
– Я передумала. Твоя черепушка будет смотреться на моём посохе лучше, чем черепушки твоих друзей или козлиная! Черепушка Бродяжки, выеденная туманом, – произнесла она, держа мою шерстяную нить в своих костлявых пальцах.
9Полуденная смерть
«Полуденная смерть» в кубке всё ещё имела травянисто-горький вкус, но больше не опьяняла. Я сделала один глоток, второй, третий, однако реальность была слишком суровой и отрезвляющей, чтобы её умалило хоть какое-то вино. Кочевник, принявшийся с улыбкой полировать свой топор точильным камнем, который всегда носил в кармане, вызывал у меня зависть своей уверенностью. Мелихор тем временем преспокойно доедала остатки печёных яблок, сидя на подоконнике, откуда сквозило холодным осенним воздухом, а Тесея непонимающе выглядывала из гамака, как всегда заняв себя тем, что разматывала пряжу. Кажется, лишь я, Солярис и Волчья Госпожа понимали, чем вот-вот могут обернуться наши дружеские посиделки. Последняя не встала с кресла, услышав о проступке своей дщери, но приосанилась, надела шерстяной плащ обратно и, велев нам подлить ей ещё вина, усадила Дагаз напротив.