Тесея кивнула опять, но уже не стыдливо, а облегчённо. Значит, я права. Значит, и впрямь не люди избирают богов, а они избирают людей.
– Боги не умирают в привычном понимании этих слов, но жить перестают, – произнесла Волчья Госпожа то же, что сказала мне Хагалаз когда-то, и прошла к камину в дальней части комнаты. Остановившись возле мерно потрескивающего огня, Госпожа оперлась одной рукой на посох, а другую свесила вниз, к грудине подошедшей волчицы, так высоко задравшей к хозяйке голову, что они почти сравнялись в росте. – От людей после смерти кости остаются, а от сидов – лишь их вещи, которые вы, люди, называете реликвиями. Ещё давно мы вчетвером дали друг другу гейсы не являть свои лики людям, дабы не прельститься почестями, не возомнить о себе невесть что, а заодно подготовиться, если кого-то из нас не станет. Маски – продолжение наше, семена, способные дать новый росток. Однако не каждая почва подойдёт. Тесею влечёт сейд, но она ещё мала слишком, и потому ей сейчас ближе Кроличья Невеста, воплощение детства и добродетели, нежели я, зрелость и таинство. Она идеально подходит.
Кочевник демонстративно взвесил свой топор, явно собираясь поспорить с этим, но тут Госпожа вдруг погладила волчицу по морде и буквально сунула руку в её открывшуюся пасть. Волчица послушно укусила, потянула… И ткань порвалась с характерным треском. Из рукава Госпожи вылезли шерстяные нити, которые она начала наматывать на кулак, пока не смотала целый пучок добротной пряжи.
Вёльвы часто пели во время ткачества, даже когда не взывали к сейду. Однако песнь Волчьей Госпожи, которую она вдруг завела тихо-тихо, принявшись повязывать пряжу на навершие своего посоха, как на веретено, была особенной. Она рассказывала об охотнике, много лет выслеживающем чёрную лисицу, успевшую постареть вместе с ним до того, как ему всё-таки удалось загнать её в силок. И слова, и история казались совершенно обычными, но голос Госпожи зачаровывал. Он менялся от ноты к ноте, расщеплялся под маской на части и звучал эхом – казалось, будто её устами поют все вёльвы мира, и мёртвые и живые.
Затем Госпожа понесла свою песнь по углам комнаты, проходясь от одной части совиного дома к другой. Следом за ней тянулась нить. А пересекая центр комнаты, Госпожа будто нечаянно обронила нить на ковёр. Нить разрезала его на две равные половины и тем самым образовала невидимую границу. Тот самый капкан, в которую охотник загнал старую лису.
– Пусть Тесея наденет маску и сядет здесь, – велела Госпожа, притопнув ногой рядом с нитью по ту её сторону, что была ближе к очагу, а не к входной двери. – Все остальные должны отойти подальше и помалкивать. Стойте недвижно и не лезьте мне под руку.
– Вы что же, собрались сотворить новую Невесту из моей сестры?! – встрепенулся Кочевник, кажется, только сейчас осознав её замысел. До этого он внимал песне Госпожи с затаённым дыханием и широко распахнутыми глазами, как мы все, не устояв перед очарованием женского могущества, несмотря на все свои предрассудки.
– Лишь на несколько минут, – ответила Госпожа.
Тесея к тому времени уже выбралась из гамака и бесшумно выскользнула из-за спины брата. Когда он опомнился, она стояла посреди комнаты там, где велела стоять Госпожа, и лицо её послушно скрылось за кроличьей маской.
Кочевник воскликнул не то в ужасе, не то в гневе:
– Тесея, а ну сними!
Но она только плотнее прижала маску к лицу, а затем медленно опустила руки, показывая, что та сама приклеилась к её коже, будто была создана для неё. Несмотря на то что Тесея от этого ничуть не переменилась внешне, мне вдруг показалось, что в совиный дом пришла весна. Я почувствовала сладость полевых цветов, кожей ощутила дуновение тёплого ветра и услышала призрачное пение пастушьей флейты, зовущее прогуляться вдоль степей, где зреет первая морошка в месяц нектара. Солярис, на всякий случай держась поближе к возмущённому Кочевнику, тоже оглянулся по сторонам, ища источник музыки, а Мелихор повела по воздуху носом и облизнулась.
Тесея всё ещё не была божеством и никогда бы не смогла им стать, но она позволила отголоску Невесты проявиться, и маска её со стоячими ушами и миниатюрной мордочкой снова засверкала златом.
Однако ничего, кроме этого, не случилось.
– Что именно должно произойти? Совиный Принц явится, так? – уточнил Солярис, когда все простояли в тишине одну минуту, две, три, и Тесея уже начала переступать с ноги на ногу, порядком утомлённая.
Волчья Госпожа вздохнула. Всё это время она перебирала пряжу обеими руками, мыча что-то под маской на тот же песенный мотив, прежде чем ответить:
– Нет, не Принц.
Где-то вдалеке затряслись кристальные деревья, складываясь пополам с оглушительным звоном, с каким бьётся стекло.
– Что это? – навострилась Мелихор, сунувшись к окну и присев за его рамой, отчего напомнила мне маленького любопытного зверька, выглядывающего из норы. – Эй, кажется, там кто-то идёт… Кажется, то действительно не Принц. Разве совы бывают такими громкими и неуклюжими? Неужто это…
Оставалось лишь одно божество, которое могло нагрянуть в совиный дом, помимо его владельца. Божество это было слишком далёким для меня, чужим, а потому я даже представить не могла, на что будет похожа встреча с ним. Как и Принц, он сочетал в себе несочетаемое – войну и надежду, наказание и милосердие, кровь и мёд. Истинный предводитель всех хирдов земных. Защитник бедняков, юродивых и прокажённых. Прародитель воинской ярости и первый берсерк, одаривающий своим благословением всех, кто в этой ярости нуждается, но намерен использовать её во благо. Он жаждал видеть на своих алтарях сырое мясо, точно лесной зверь, и носил на голом теле шкуру одного из них.
– Медвежий Страж, – прошептал Кочевник, впервые поняв что-то раньше, чем поняли все остальные.
– Я же велела на месте стоять, глупец! – крикнула ему Госпожа, и Солярис подался вперёд, надеясь остановить Кочевника, но не успел.
– День, который должен был настать после моей смерти, настал при жизни! – загоготал он, очутившись на пороге в мгновение ока и вскинув над головой топор. – Отец мой духовный, наставник и господин! Я следовал его пути с пяти лет, когда впервые подбил воробья, кинув камень, и принёс матери ожерелье из перьев. Благодать медвежья и медвежье признание – это всё, о чём я мечтаю. О великий Страж, воин неустрашимый, неутомимый берсерк, я ждал те…
Кочевник потянулся к двери, чтобы встретить Стража лично, но вдруг та распахнулась сама и качнулась в обратную сторону с такой силой, что лишь чудом не слетела с петель. Зато ударила Кочевника так сильно, что он перелетел через стол и утащил его за собой вместе со всей утварью.
– Посторонись! – крикнула Волчья Госпожа.
Так вот что навело беспорядок в совином доме, когда мы пришли сюда, и почему мы не встретили в сиде ни одной души, кроме душ утопленников, которым было нечего терять. Ведь берсерка, впавшего в неистовство, одинаково боятся что живые, что мёртвые.
Почти на две головы выше Сола, Медвежий Страж едва не проломил собой дверной проём, когда втиснулся в дом полубоком. Из-под золотой маски в форме оскаленной медвежьей пасти выглядывала короткая рыжая борода, словно изо рта у него стекал огонь. На Страже и впрямь не было ни обуви, ни рубахи – ничего, кроме простых штанов, наручей с браслетами и бурой шкуры, колыщущейся сзади вместо плаща. У горла к ней, как брошь, был приколот засушенный цветок, кажется, вербены. Голый рельефный торс покрывали рунические шрамы: манназ, тейваз, турисаз, альгиз… Вместе они образовывали круг и складывались в став «шлем ужаса», призванный устрашать врагов. Хотя один внешний вид Стража и так справлялся с этим на славу.
«Помалкивайте и старайтесь не шевелиться», вспомнила я напутствие Госпожи, но едва сдержалась, завидев, как Страж надвигается на Тесею. Весь дом трясся под его тяжеловесными шагами, а скрип, который издавали половицы, напоминал стенания умирающих.
– Невеста, – произнёс Медвежий Страж. Голос у него оказался молодым и звонким, вовсе не таким устрашающим, как мускулистая фигура, которой он и впрямь походил на медведя, стоящего на задних лапах. – Мой вербеновый цветок, моя звезда… Ты вернулась!
Он мог одной ладонью раздавить Тесее голову, но отчего-то страх, который я испытала при его появлении, резко притупился. Быть может, потому, что Страж всё ещё оставался защитником слабых, или же потому, что между ним с Тесеей ползла шерстяная нить, невзрачная, тонкая, но точно непростая. А возможно, всё дело было в том, с какой нежностью он обращался к ней, приняв за ту, кем она не являлась. Отчаянно тянул к ней руки, просил объятий… До того, как он заключил Тесею в них, оставались считаные шаги.
– А ну стой, Великий! Я ждал этого дня не для того, чтобы ты меня как муху прихлопнул и даже не заметил!
Чудом оклемавшись после удара, Кочевник выбрался из-под обломков стола, настырно ухватился за край шкуры Стража и упёрся ногами в пол, из-за чего тот резко замер, не в силах сдвинуться с места. Крестообразный узор поплыл на гладко выбритых щеках, смешавшись с потом и кровью.
– Надо же, – протянула Волчья Госпожа удивлённо. – Тупой как пень, но до чего силён!
Она не спешила вмешиваться, но на то была причина. Я внимательно следила за её пальцами, татуированными хной; за тем, как меж них струятся нити, напитываясь древней силой, как водой. Казалось, они разбухают от неё, становятся толще и крепче, обращаются в верёвки. Наблюдая за борьбой Кочевника со Стражем, Волчья Госпожа не теряла времени даром и взывала к сейду, заговаривая расставленные ловушки. В конце концов, и в той песне, что она мычала, охотник не сразу поймал лису. Терпение – это трут, дающий искру.
– Невеста… – снова прошептал Медвежий Страж, и кончики его мозолистых пальцев почти дотронулись до лица остолбеневшей Тесеи. – Иди сюда.
Волчья Госпожа потянула за одну из нитей – самую короткую, торчащую из мотка, как мышиный хвостик, – и Тесея, прежде подозрительно неподвижная и не издающая ни звука, вдруг ожила, завизжала и сорвала с лица кроличью маску. Затем она шарахнулась назад и, споткнувшись о ковёр, опрокинулась на спину. Маска выпала у неё из рук и покатилась Стражу под ноги.