– Гектор… – выдавила я, чувствуя слабость в ногах и жар от ожогов, которые оставляла кровь Сола на моих пальцах. Ночное платье было уже не спасти: хоть я и старалась держать лоскут на расстоянии вытянутой руки, но чем дальше Гектор вёл иглу, тем дальше и сильнее бежала кровь. В какой-то момент я и вовсе обнаружила, что не вижу за ней собственных рук – те утонули в багровом потоке. – Гектор!
– Всё в порядке, – процедил Солярис, крепче вжимаясь спиной в жертвенник. – Не отвлекай его, Рубин.
Я не понимала, как он до сих пор не подорвался с места и не сбежал, повинуясь инстинктам, которые даже во мне трубили громче горна. Не было ни ремней, ни креплений – одна лишь сила воли удерживала Сола на месте. Он почти не дёргался, чтобы не мешать Гектору выполнять его работу, но мелко дрожал, крутил головой и царапал стол. Иногда он всё-таки не выдерживал и изгибался дугой, однако тут же заставлял себя выпрямиться и ложился обратно. Рычал, стенал, но и то не в голос, а сдавленно и приглушённо, как если бы кто-то пережимал ему горло рукой. На белых-белых щеках блестели пот и слёзы, и глаза, прежде золотые, пылали, как огонь. Солярис превращался лишь там, где Гектору было удобно снимать с него чешую, пока всё-таки не утратил самоконтроль и случайно не отпустил вместе со вторым боком хвост. Пришлось отскочить в сторону и спрятаться у Гектора за плечом, чтобы тот, усеянный костяными гребнями, не снёс меня следом за поставцом.
– Совиный Принц…
Я выронила бесполезный моток хлопка на пол, узрев вблизи то, во что превращалась плоть Сола нашими стараниями. Там, где Гектору удалось снять с него несколько пластов чешуи, осталось сплошь сырое мясо. Отравленный чёрным серебром и ослабленный таким количеством увечий, Солярис попросту не успевал исцеляться, даже будучи молодым, крепким и здоровым.
Я ошиблась. То, что требовало от него создание новой брони, было гораздо ужаснее любой пытки.
«Я не могу, не могу!» Эти слова осели на языке кислым привкусом желчи, но дальше него не ушли. Отступать было слишком поздно, а бросать здесь Соляриса одного – слишком жестоко. Только не после всего, что я увидела и на что сама же дала согласие. Это не должно быть лишь его искуплением, ибо два давно стало одним, как завещали сами боги. Может, я и не могла умалить страданий Сола, но я, по крайней мере, могла разделить их с ним.
Сундуки Ллеу полнились ритуальными клинками со змеиными лезвиями и звериными косточками, но снотворные отвары в них тоже были. Маковое молоко одинаково хорошо усыпляло что младенцев, что стариков, но только не драконов. Однако, бросив попытки остановить кровь и решив остановить хотя бы боль, я всё равно решила попробовать. Молоко потекло на раскрытые губы, но тщетно. Едва веки Сола успевали потяжелеть, как он тут же вновь открывал остекленевшие глаза и смотрел на меня, но, кажется, не видел. Белоснежные ресницы дрожали. В какой-то момент мне, держащей его за плечи и шепчущей бессвязные утешения в слипшиеся от крови волосы, стало казаться, что это никогда не закончится.
– На сегодня всё. – Гектор тяжело склонился над медным чаном, куда аккуратно складывал пласты драконьей чешуи, очистив их от ошмётков кожи и липких сгустков. – Этого должно хватить, чтобы закончить рукава. Насчёт остального пока не знаю…
Несмотря на то что пласты чешуи забили медный чан доверху, этого всё ещё было недостаточно. Заслышав об этом, я заплакала – уже не беззвучно, как плакала всё то время, пока вытирала Сола от крови, а навзрыд. Благо он не услышал этого, наконец-то забывшись в бессознательном маковом сне на залитом кровью жертвеннике. Его раны, однако, не стянулись даже после того, как я промыла их настоем из дубовой коры с календулой и туго перетянула смоченными в них же повязками.
Когда мы поднялись из катакомб, оказалось, что на улице уже рассвело. Гектор отнёс медный чан в кузницу на выплавку, а затем вернулся и, взвалив Сола себе на плечи, помог мне дотащить его до башни. В тот день я так и не уснула, проклиная Сола за его упрямство, а себя за слабость.
А уже в следующую ночь всё повторилось сначала.
– Хм… А она вроде справляется. Молодец.
Несмотря на войну, в Столице было так же оживлённо, как и раньше. Босоногие дети, бегающие друг за другом с воздушными змеями, тешили разбитые сердца своей беспечностью. А беременные женщины, заботливо прядущие шерсть для детских башмачков на крыльцах своих домов, вместе с нитями пряли для мира надежду. В воздухе танцевали оранжевые листья, как вестники месяца жатвы, до которого примстав отсчитывал всего несколько дней. Крестьяне, должно быть, уже вовсю делали заготовки к зиме: сворачивали скирды соломы для лошадей и скотины, стригли овец и коз, засаливали и закатывали в бочки оставшиеся с лета овощи, а ягоды и фрукты топили в сахарном сиропе или спирте. Над хижинами с двускатными крышами и резными коньками, похожими на ладьи, вились клубы чёрного дыма, а таверны, полные постояльцев, гудели и ходили ходуном из-за прибывших из соседних городов лидов. В глазах рябило от реющих знамён, и я, спускаясь по вечерам в Столицу после очередного ужасного дня, спешила поскорее пройти мимо, чтобы обрести долгожданный покой.
Этот покой ждал меня там, где росло священное древо. В поисках него туда приходил и Кочевник. С бурдюком пенного эля, порядком помятый после очередных склок с пьяными фардренгами[47], он каждый раз сидел под тисом и разговаривал сам с собой. Иногда собеседником ему становилась призрачная Тесея. Он больше не произносил её имя вслух, словно не хотел им делиться, но в такие моменты его голос всегда становился тише и ласковее. Лишь когда я присоединялась к нему под ветвями мёртвого дерева, Кочевник снова начинал веселеть.
– Смотри, – сказал он мне в один из таких вечеров. – Ещё вчера здесь этого не было.
Кочевник приложил мозолистую ладонь к посеревшему стволу и дотянулся до нижней ветви, где на самом кончике набухало несколько бледно-зелёных почек.
– Думаешь, это Тесея? – спросила я, пряча замёрзшие руки под пазуху подальше от колючего ветра.
– А кто же ещё. – Кочевник улыбнулся, будто знал это наверняка, и предложил мне свой бурдюк, прежде чем снова приложился к нему сам. – Она ведь Волчьей Госпоже осталась помогать, исполнять долг Кроличьей Невесты. Моя сестрица умная, старательная. Уж если берётся за дело, то всегда выполняет его сполна. Ты вот знала, что это Невеста каждый раз возвращает наш мир к жизни после того, как его сжигает Рок Солнца? Иначе как, думаешь, деревья и посевы восстанавливаются всего за год? А ещё это Невеста деревья от зимы пробуждает. Молодых оленят вскармливает, если те остаются без матери. Потому я никогда не охочусь там, где растёт вербена, ибо в тех краях, значит, охотники и так постарались на славу. Кроличья Невеста благоволит нам, но нельзя злоупотреблять её добротой. Если охотники меры не знают, зверьё уходит; а если земле не давать отдохнуть, то посевы не прорастают и люди гибнут от собственной жадности. Как красный цвет – цвет проклятия и Дикого, так зелёный – цвет благодати божественной. И это, – Кочевник покачнулся, ткнув мозолистым пальцем в почки на мёртвом тисе, – высшее её проявление.
Он снова отхлебнул из своего бурдюка, в содержимом которого и крылась причина его внезапного красноречия, и опёрся о древо. Волосы его, забранные в хвост на затылке, слегка отросли, но лицо оставалось чистым и гладким – ни щетины, ни раскраса. Со своим богом, Медвежьим Стражем, Кочевник будто похоронил и себя как берсерка. Не тренировался с остальными хускарлами, в число которых некогда собирался войти, не точил оружия и не говорил о войне. Только обнимал священный тис, как ушедшую сестру, и верил, что зелёные почки, распустившиеся на нём, – её послание. Быть может, так оно и было, но Кочевнику была нужна более крепкая и надёжная опора.
– Возьми. Я хочу, чтобы она была у тебя.
Кочевник растерянно заморгал, когда я вложила ему в руки золотую маску с резьбой в виде клочков шерсти и вытянутой медвежьей мордой. Эта маска была и больше, и тяжелее всех прочих – я едва вместила её под накидку, чтобы принести сюда из замка. На лице Кочевника маска тем не менее смотрелась хорошо, будто ему всегда и принадлежала. Он задумчиво примерил её и демонстративно вытянулся во весь рост, но до нижней ветви тиса даже макушкой всё равно не достал.
– Пф-ф, – засмеялся Кочевник спустя минуту, снимая маску. – Какой из меня Медвежий Страж, издеваешься?
– Я не прошу тебя стать им. Это просто подарок. Используй как талисман или доспех. Там, куда мы скоро отправимся, защита не будет лишней…
– Да понял я. Возьму, ладно. Всё равно надоело лбом стрелы ловить, так хоть головную боль не заработаю.
Отдать Кочевнику маску Первого берсерка казалось мне таким же правильным, как быть ему верным другом после всего, через что он прошёл ради меня, Сола и нашего мира. Вернувшись в замок вместе с ним, порядком пьяным и продолжающим сыпать охотничьими байками, я долго думала, кому же отдать маску Совиного Принца, но так и не смогла решить. Вернее, не смогла признаться себе, что вовсе не хочу её никому отдавать.
– Гектор сказал, что к завтрашнему утру всё будет готово.
– Завтрашнему? – переспросила я рассеянно, вырванная из мыслей.
Солярис вздохнул, стойко терпя все мои прикосновения к его старым ранам – благо новые не появлялись на нём вот уже четвёртый день. Сначала, как и обычно, я промыла их настоем из диких трав, дабы размягчить жёсткую корку, которой те покрылись, и дать дегтярному бальзаму, нанесённому после, как следует пропитать изувеченную плоть. Затем я сшила серебряной иглой края тех разрезов, которые всё ещё не стянулись, – опытным путём мы выяснили, что так Солярис исцеляется быстрее. Благо шить его плотную кожу оказалось не сложнее, чем штопать гобелены вместе с весталкой в детстве. Оттого там, где ещё позавчера я продевала тонкую нить, сегодня уже ничего не осталось, кроме тёмно-лилового следа, похожего на синяк. Может, уже завтра Солярис действительно будет в полном порядке, как и обещал мне…