– Ты ведь помнишь, какой завтра день, Рубин? – спросил он осторожно.
– Ах, Солярис… Хотела бы я забыть.
Я промыла руки в кувшине, развязала хангерок за ширмой и, переодевшись, забралась к Солярису в постель. Впервые он остался ночевать в моих покоях, а не я в его башне, ибо именно сюда должен был нагрянуть Мидир в сопровождении хускарлов, когда всё начнётся. В окне, над угасшим алтарём Кроличьей Невесты, парили драконы. Их маслянистые тени проскальзывали внутрь комнаты, заслоняя свет от солнца, склоняющегося к верхушкам рубиновых деревьев вдалеке. Казалось, кто-то разлил по коврам чернила. То драконы летели на юг к землям Фергус, чтобы уже к завтрашнему полудню утопить предателей в их крови и расплавленном золоте.
Минули те две недели, что были даны хирдам на подготовку к войне, а мне – к встрече со своей судьбой. Ведь сразить Керидвен – лишь половина дела. Ни ярлскона, ни её вёльвы, которых, по доносам разведчиков, насчитывалось порядка тысячи, не пугали меня. Пугала лишь пустота, что могла прийти за всеми нами.
«Клетка Принца продержится и столетия, но коль позовёшь того, кто заточён в ней…»
Я поклялась Волчьей Госпоже, что не бывать этому, и честно гнала все мысли о Селене прочь, чтобы поддерживать крепость замков на той клетке. Я не вспоминала бездушные глаза и холодные фарфоровые руки, привлекающие меня к себе так, будто он имел на это хоть какое-то право. Не питала надежд, что эта проклятая древняя сила, в которой я против воли находила отклик своей, поможет мне сберечь отцовское наследие. Не говорила о нём и не произносила его имени. Пленённый, Селен должен был пленником и оставаться. «Сначала смерть врагов, затем – смерть пустоты. Одно не должно ни мешать, ни помогать другому», – повторяла я себе каждый раз, когда в сердце закрадывались сомнения.
Сначала смерть врагов, затем – смерть пустоты. Одно не должно ни мешать, ни помогать другому.
Не должно…
– Руби.
Лицо Сола выглядело измождённым, а золото глаз не таким ярким, как прежде, но он всё равно привстал на локтях и навис надо мной, когда я не отозвалась с первого раза. Руки Сола вдруг оказались по обе стороны от моей головы, вминая когти в бархатные подушки, и сердце, гулко бьющееся в правой части его обнажённой груди, ударилось о грудь мою, когда он опустился сверху.
Тяжёлый. Сильный. Красивый. Сквозь смятый хлопок ночной рубашки – единственного, что разделяло наши тела, – Солярис казался ещё твёрже и горячее. Я запустила пальцы ему в волосы, которые сама же и расчесала перед тем, как мы улеглись. Запах огня и мятного чая осел у меня на губах вместе с его дыханием.
– Обещаю, не умрёшь ты юнцом, – прошептала я с усмешкой, мягко толкнув Соляриса на соседнюю подушку, чтобы он перестал удерживать вес на согнутых локтях и опустился обратно на постель. Кончики ушей его тут же порозовели, а сам он, неуклюже завалившись, забормотал что-то невнятное о том, что не мыслил ничего дурного и всего лишь хотел поцеловать меня перед сном, не больше.
Я хихикнула, качая головой. Как бы мне ни хотелось провести с ним эту ночь ближе, чем мы проводили все предыдущие, но сон был ему нужнее. Я перевернула Сола на другой бок, как ворчливого ребёнка, а сама прильнула к его спине под выделкой из овчины, стараясь лишний раз не касаться бинтов. Несмотря на то что в замке уже поселился осенний холод, а камин оставался тёмным, весь чертог быстро затопили уют и тепло. Словно всё было как раньше, как обычно: я снова прибежала к Солу в башню погреться, пока Матти искала кресало, а на печке внизу грелось молоко.
Скрепив пальцы замком у него под рёбрами, я поцеловала Соляриса в голое плечо и закрыла глаза.
– Если Гектор вдруг неправильно снял мерки… – пробормотал он полусонно сквозь баюкающее урчание, которым заходился каждый раз, стоило мне прильнуть к нему поближе ночью. – Если ошибётся с размером… Откушу ему лицо.
Я промолчала, мысленно признав, что определённо позволю ему сделать это, если такое и впрямь случится. Очень скоро урчание Соляриса стихло, а дыхание стало глубоким и размеренным. Вслушиваясь в него, как в ещё одну колыбельную, сама я заснула лишь к полуночи, а на рассвете в Столице протрубил громогласный горн, извещая о начале новой войны.
13Омела, увядающая на северном ветру
Единственная вещь на свете, которая никогда не меняется, – это война.
На самом деле она началась задолго до горна, но именно в миг, когда тот прозвучал, война наконец-то заговорила со мной в полный голос, как говорила с моим отцом. Голосом этим был лязг мечей и доспехов, надеваемых в спешке; цокот конницы, пересекающей тракт, и рычание драконов, кружащих в небе; молитвенные песнопения вёльв в городских неметонах, не ведающих, что почти все, в честь кого их отстроили, мертвы. Война была громкой, оглушительной, и прикосновения её обжигали всех без разбора. Эти ожоги надолго останутся на жёнах хирдманов, половина которых обернётся вдовами уже к следующему утру, а на их детях не заживут вовсе.
Когда-то и мне доводилось отправлять отца на войну. Правда, стоя на носочках и крепко обнимая его напоследок, я и не думала, что он может с неё не вернуться, – уже тогда я боялась, что с неё не вернутся другие. Нашей семье было неведомо поражение, ибо Оникс побеждал во всём и везде. По крайней мере, пока был здоров и молод. Интересно, будь отец жив и поныне, по-прежнему бы я хранила уверенность в том? Или тоже заливалась бы слезами, держась за нижний край его кольчуги, как дочери Мидира, окружившие того на пути к тронному залу?
– Папочка, папочка!
– Тебя уже ранили один раз. Что, если ранят второй?!
– Попроси госпожу оставить тебя дома, папочка, пожалуйста!
– Мама не переживёт… Мама весь день плачет…
Все четверо и сами плакали навзрыд. Похожие, точно близняшки, и сплошь рыжие, как сам Мидир, будто всю его семью расцеловало дикое пламя. Они были хорошо знакомы мне и чужды одновременно. Пока Мидир не забрал семью из Альвилля, он каждый месяц посылал им мошны с золотом и подарки, многие из которых мы выбирали вместе. Некоторые я тайком отправляла сама, делясь лишними платьями и костяными гребнями, которые Мидир не мог позволить себе в таком количестве даже на королевское жалованье. В конце концов, четыре дочери – четыре сундука, которые нужно успеть наполнить доверху раньше, чем они решат выйти замуж.
Чем дольше я смотрела на них сейчас, дожидаясь Мидира у трона, тем больше удивлялась тому, что он принял в свою семью и меня. Пускай и негласно, пускай и не кровно, но благодаря ему даже после смерти Оникса я чувствовала себя так, будто у меня по-прежнему есть отец. Такая преданность заслуживала соразмерной платы.
Решив не торопить Мидира, я молча сложила за спиной руки и отвернулась. Летом и осенью в тронном зале было больше света, чем в любой другой точке замка. Стеклянные колонны отражали лучи и разносили их так далеко, что обычные стены из кремовых плит превращались в золотые, а длинные узкие окна, выложенные витражом, светились. После гибели отца тронный зал не использовался по назначению: здесь хранили ветхие гобелены о прошлом, устаревшие письма и портреты моих предков, которые отец попрятал по катакомбам после смерти Неры и которые я повелела найти сразу же, как заняла его место. Они пылились, сложенные в сундуках там, где всего один поворот Колеса назад выстраивались ярлы и летописцы. Отныне лишь нефритовая статуя Дейрдре в бриллиантовой короне и я были этому залу гостями.
В такие моменты, когда я приходила сюда предаться воспоминаниям и полюбоваться на отцовский трон из чёрного гранита, вместо которого уже давно должен был стоять трон мой, мы с нефритовой Дейрдре подолгу смотрели друг на друга. Она – воплощение триумфа, а я – воплощение потерь. Если Дагаз, та безумная старуха, не врала, то передо мной действительно стояла я сама. От этого становилось вдвойне печальнее: должно быть, «Память о пыли» о многом умалчивает, ибо как же Дейрдре должна была нагрешить, чтобы переродиться мной?
– Драгоценная госпожа!
В это утро, лишённое сытного завтрака с парным молоком и сладкой дрёмы в постели, мне подумалось, что именно с тронного зала должен начаться мой военный поход. Он стал отправной точкой, местом встречи и сбора. Правда, Ллеу не был приглашён.
– Драгоценная госпожа, – снова позвал меня он тем не менее и прошёл через зал между колоннами. Его поступь в кожаных башмаках была мягкой, как у кошки, и ничего бы не выдало его присутствия, не заговори он со мной первым: – Ах, госпожа… До чего же искусная работа!
Я растерянно проследила за его взглядом, полным мальчишеского обожания, и опустила голову вниз. Несмотря на то что Гвидион обзывал Ллеу чванливым гордецом, он вовсе не был заложником своего высокомерия, как многие советники и сейдманы до него. Ллеу умел признавать и свои ошибки, и чужое превосходство, особенно когда это превосходство демонстрировал его собственный младший брат.
Броня из перламутровой чешуи, будто скреплённая из морских раковин, сидела так близко к коже, что буквально срасталась с нею. Чешуйка к чешуйке, она облегала всё тело от шеи до лодыжек, но, в отличие от кожи настоящей, была твёрдой и абсолютно неэластичной, из-за чего в районе груди пережимала так, что слишком глубокий вздох вызывал под рёбрами ноющую боль. В отличие от брони Соляриса, где не было ни единого крепления и застёжки, моя броня имела свыше четырёх десятков таких. Там, где сплавить пласты не удалось даже при помощи солнечного огня, Гектор соединил их аграфами[48] из белого золота. Ему пришлось самому застёгивать их, ибо надеть эту броню в одиночку было попросту невозможно, как и снять. На это у нас ушло порядка часа.
Зато я никогда не забуду то благоговение, которое испытала, явившись в кузницу после звучания горна и увидев броню воочию на одном из манекенов. Не менее запоминающимся было и облегчение, когда она мне подошла. Гектор не ошибся с мерками ни на дюйм, вдобавок управился точно в срок, как было обещано, и явил миру ещё один венец кузнечного искусства. Когда я уходила, на его руках насчитывалось по меньшей мере с дюжину бинтов, прячущих мокрые волдыри от огнедержцев, лопнувших во время работы, и порезы от слишком твёрдых пластов чешуи, от которых даже отскакивал молоток.