– Я больше никуда не отпущу тебя, Рубин, – произнёс Селен, и его шёпот погнал холод по моей шее, в которую он уткнулся носом, за секунду очутившись прямо у меня за спиной. – Теперь ты навек моя. Пойдём же, я отведу тебя домой. В том доме, что Сенджу для нас возвёл, никто нас не найдёт.
Ткань плаща порвалась с оглушительным треском под натиском разложившихся крыльев. То были крылья уродливые и костлявые, перепончатые, как у летучей мыши. Всё остальное тело Селенита начало меняться тоже – выросло, нагрелось… Мужские руки, схватившие меня за талию, обернулись когтистыми лапами, покрытыми багровой чешуёй.
«Это был дракон, – сказал мне Ллеу после того, как Свадебную рощу усеяли обезображенные хирдманы и я принесла ему одного из них, чтобы узнать, кто сделал это со всеми ними. – Тот немайнский воин умер от драконьих зубов и когтей».
Не имея собственного облика, Селен мог повторить облик чужой. И драконий тоже.
Ноги перестали чувствовать землю.
– Рубин! Рубин!
Господский двор сотрясло рычанье, под подошвой ботинок мелькнул длинный жемчужный хвост, усеянный гребнями, тщетно пытаясь добраться до Селена, поднявшегося в воздух вместе со мной. Как и Солярис, я мало что могла без него: царапала ногтями сжимающие меня лапы, раздирала пальцы о чешую, кричала и билась, брыкалась, но не могла вырваться.
Зрение помутилось, и голоса, зовущие меня по имени, стали затихать. Лишь перекатывающаяся тяжесть в сумке на поясе отрезвила. Я кое-как просунула туда руку, вывернула ткань и пропустила через пальцы круглую бляшку с выпуклой крышкой и крутящейся медной стрелкой под ней.
Компас, указывающий на Сенджу, упал на ступеньки лестницы перед оклемавшейся, но с пробитой головой Ясу, растерянно смотрящей на меня снизу вверх.
– Там, где он! – успела выкрикнуть я, прежде чем и она, и Солярис, мечущийся по двору в неистовстве, и неподвижно лежащий Кочевник окончательно исчезли вдалеке.
14Селенитовый остров
Мне был неведом безмятежный сон с тех пор, как началась война, однако, когда я очутилась в настоящей опасности, сон вдруг нашёл меня сам. Быть может, потому что я выбилась из сил, размахивая мечом под животом Селена, пока не выронила его в Изумрудное море, над которым мы пролетали. Блестящие зелёные воды, похожие на колышущееся поле из трав, беззвучно проглотили его и упокоили на своём дне. То же самое стало и с моей обувью, и с перчатками, и даже с заколками, выбившимися из кос, пока я извивалась в лапах Селенита, отказываясь сдаваться, даже когда выбраться из его хватки означало бы разбиться насмерть. Один раз Селен действительно уронил меня, но успел поймать. Летал он неуклюже, как детёныш, то и дело проваливался вниз, забывая махать крыльями и слишком сильно размахивая вместо этого хвостом. В конце концов от бесконечной тряски, тошноты и страха мир обратился во всполохи воды, земли и неба, и я утратила сознание.
Это был первый раз в жизни, когда я не хотела просыпаться, и первый раз, когда моё пробуждение приветствовал шум прибоя за окном. Несмотря на то что замок Столицы подпирал собой край континента и спуститься по утёсам до побережья Изумрудного моря занимало не больше получаса, ни в одной из комнат море не шумело так, как здесь, где я очнулась. Казалось, пена шипит и тает прямо у меня на веках. Запах соли и кашемировых простыней навевал мысли о богатом купеческом доме, а перина кровати была такой тугой и мягкой, набитой лебяжьим пухом, точно в моих родных чертогах. Оттого, наконец-то разомкнув отёкшие веки, я испытала лишь удивление, но не страх. А проснувшись окончательно и осмотревшись, поняла: это место не просто похоже на мой дом – оно его повторяет.
Тяжёлый жаккардовый балдахин, расписанный звёздами и серебром; мебель из тёмного дерева с искусной резьбой: трюмо, зеркала и ларцы, стоящие в изножье постели. В правом дальнем углу на меня смотрел треугольный алтарь, но пустой: вместо вербеновых цветов и кроличьей статуэтки его занимали различные игрушки и драгоценности. Чего там только не было: гребни, ожерелья, соломенные куклы-обереги и даже лунная фибула, совсем как та, что принадлежала моей матери и которую я предусмотрительно оставила в Столице. На некоторых вещах, если присмотреться, можно было заметить пятна засохшей крови, потому я не стала притрагиваться к ним. Только обошла комнату по кругу и заглянула в пустой и неправильно сконструированный очаг без дымохода, зато с каменными таганами в виде волчьих голов. Следом за этим я ощупала пальцами глянцевые поверхности столов и остановилась подле крепкой постели, с которой только что слезла. Рядом с ней стояло кресло, точь-в-точь как то, в котором Матти коротала вечера, вороша кочергой каминные угли перед гаданиями. Из подлокотников даже торчали иголки для шитья, но полосатая обивка выглядела совсем новой и блестела, напоминая, что это всего лишь очередная имитация моей старой жизни, а не она сама. Прямо как Селен.
Единственное, что ему не удалось повторить, – это стены. Неровные, губчатые и тёплые на ощупь, цвета шафрана, выцветшего на солнце, – не то камень, не то застарелое дерево. Там, где в моих покоях располагались витражные окна с царапинами от когтей Соляриса, слишком часто пробирающегося через них, пещера оставалась пещерой. Только одна узкая прямоугольная выбоина, словно трещина, вела на балкон, что на поверку был обычным плоским выступом над пропастью моря. Высокие изумрудные волны вздымались под ним, как упряжка лошадей с белыми гривами, и лизали подножие того, что оказалось одновременно и горой, и замком, вырезанным прямо в ней. До меня волнам было не достать, а мне – до них: стоило лишь мельком глянуть вниз с балкона, как даже у меня, привыкшей к высоте, голова пошла кругом.
Вцепившись пальцами в шершавую стену, чтобы не потерять равновесия, я подступила к самому краю выступа, судорожно ища сушу или хотя бы её размытые очертания вдалеке. Но под замком не было ни берега, ни мыса, ни причала, а впереди тянулась сплошь изумрудная и бескрайняя вода. Словно посреди моря стоял голый валун, на самую вершину которого Селен меня и посадил. Выше были только кудрявые облака и несколько остроконечных каменных выступов, тающих в них. Зелёные волны и синее небо образовывали идеально ровный горизонт, похожий на шов.
С заколотившимся сердцем я возвратилась в комнату и огляделась ещё раз. В отражении трюмо на меня смотрела незнакомка: перламутровая броня исчезла, уступив место крестьянскому платью с орнаментом Найси, больше меня на два размера, а потому подпоясанное ремнём. Волосы лежали за спиной толстой косой, и мёда в ней почти не осталось – одна только кровь против белокурой пряди толщиной с ладонь. От этого вида – от того, как я перестаю быть самой собой, – мне вконец подурнело. Серьга-талисман, с которой я не расставалась с десяти лет, пропала тоже, как и все мои вещи – от поясной сумки и ножен до совиной маски из злата. Я обыскала каждый угол в комнате, каждый ларец, но так и не сумела отыскать их. Зато нашла женские наряды в платяном шкафу из разных туатов, явно принадлежавшие разным же женщинам. Среди них были даже свадебные и детские. И тоже в пятнах засохшей крови.
В конце концов неисследованной осталась только дверь – добротная и одностворчатая, в сторону которой я смотрела лишь искоса, боясь даже представить, что ожидает меня за ней. Из-под неё текла темнота, сталкиваясь с солнечным светом, просачивающимся с балкона, а тишина шептала о притаившейся беде. Я прислонилась к двери ухом, но, так ничего и не услышав, отпрянула назад, не притронувшись к ручке. Вместо этого я забилась в свободный угол между балконом и постелью и обхватила себя руками в попытке утешиться, раскачиваясь взад-вперёд.
Это был остров Селена. Остров, который я видела в своих снах и с которого мне не было суждено выбраться. Если только…
«В том доме, что Сенджу возвёл для нас, никто нас не найдёт», – сказал Селен, прежде чем похитить меня из Керидвена. Вот, значит, куда всё это время указывала стрелка заговорённого компаса Ллеу. Она вертелась повсюду в сиде, не зная покоя, но всегда застывала в тех самых снах, в которых мне явился этот остров. В Круге же стрелка неизменно указывала на Восток – туда, где не было ничего, кроме Изумрудного моря, как я ошибочно считала. Значит, Сенджу действительно жив и он где-то здесь, на этом острове вместе со мной.
«Тогда я разыщу его, – решила я. Если не подскажет, как избавиться от Селена, то, по крайней мере, разузнаю, что это за место и можно ли отсюда выбраться. – Хотя, может, лучше сидеть и не высовываться?» – подумала я следом и засомневалась. Несомненно, Ясу, Солярис и остальные прибудут за зовом компаса – они догадаются, раз догадалась я, – но уповать на то, что это случится совсем скоро, так же наивно, как рассчитывать на помощь богов, а не на себя. В то же время Солярис всегда учил меня затихать и до последнего не подавать признаков жизни, даже когда трогают и шевелят палкой… В неметоне это сработало, но сработает ли сейчас? Волосы стали красными почти до самых кончиков, и невесть что придёт за этим. Не лучше ли дать бой, пока я не исчезла, не потеряла разум или что похуже?
Меня швыряло из отчаяния в надежду, а от смелости к трусости несколько часов подряд. К тому моменту, как я более-менее определилась с планом действий, небо за расщелиной комнаты успело потемнеть. А затем вновь рассвело… И стало темнеть опять. Не знаю, действительно ли то минули вечер и утро, или же обычная тень с пасмурными облаками заслонила солнце. Урчание в желудке и мучительная слабость, окрасившая лицо в белизну сахарной болезни, подвели под моими размышлениями черту. Даже сидя на полу, я вдруг завалилась вбок, скрученная голодом.
Едва ли умереть от обезвоживания в каменном коробе, подобно кормовой мыши, лучше, чем встретить смерть лицом к лицу. Тем более что Селен сам явится за мной рано или поздно – и не важно, для чего именно. В любом случае это вряд ли мне понравится.
Пришлось повторить себе всё это столько же раз, сколько царапин и синяков скрывалось у меня под платьем после сражения, прежде чем мне наконец-то хватило смелости встать, накрыть ладонью круглую дверную ручку и со скрипом повернуть её. Та поддалась без промедлений, оказавшись незапертой.