Тьма и тишина за дверью, мерещившиеся мне прожорливыми зверями, только и ждущими, когда же я сигану к ним в пасть, оказались не чем иным, как недостатком факелов в коридоре. Оглядывая гору-замок с балкона, можно было решить, будто здесь по меньшей мере с десяток комнат, но на деле в коридоре не оказалось ни одной другой двери, кроме моей. Он был длинным, изогнутым и совершенно пустым, не считая ковра из пожухших осенних листьев, что усыпали пол от моего порога. Они хрустели под босыми ногами, как кости, и распускали по воздуху сладкий запах гниения. Из стен торчали крепления для светильников, вбитые на разной высоте и расстоянии. Поэтому иногда мне приходилось идти в полной темноте, чтобы миновать очередной участок коридора, прежде чем я добиралась до следующего источника света. Тем не менее я была готова поклясться, что ещё месяц назад – а то и вчера – здесь не было и этого и всюду царило запустение. Ибо Селен никогда бы не стал облагораживать свой дом для себя самого, ведь звери не ведают, что такое уют.
Зато звери знают, что такое капкан.
– Мне подумалось, ты быстрее привыкнешь к новому дому, если здесь тебя будут ждать всё те же вещи, что окружают в Столице.
Селен подтвердил мою догадку, едва я появилась. Длинный коридор закончился залом, который с натяжкой можно было назвать трапезным: посередине стоял стол с закруглёнными углами, вдоль которого растелилась узкая дорожка из рыжего льна. На ней трепетали те же берёзовые и кленовые листья, что устилали пол, и плавились восковые свечи, прилипшие прямо к ткани. В центре же возвышалась глиняная ваза с сухоцветами, тоже осенними; тёмно-синие цветки сыпались прямо в две надколотые тарелки. В тех уже лежала горсть тушёных овощей, какое-то жаркое с репчатым луком и нечто похожее на хлеб, только посыпанное сверху зелёной крошкой.
Селенит стоял подле этого убранства со сложенными за спиной руками и молчал до тех пор, пока я не закончила осматривать стол и не посмотрела на него. Пыльно-серые стены вокруг были такими же губчатыми и рельефными, как в той комнате, откуда я пришла, но здесь он развесил неаккуратно смастерённые венки из еловых веток и желудёвые гирлянды, порядком помятые и гнилые. Окна в привычном понимании этого слова всё так же отсутствовали – стены межевали пробоины, затянутые киноварной тканью, похожей на шёлк, что едва пропускала сквозь себя свет. Из-за этого в зале царил душный полумрак и лицо Селена приобретало мертвенно-восковой оттенок. Зато алые глаза горели ярко, как и украшения на его камвольном кафтане.
Мне он, значит, выделил платье простое и скромное, домотканое, а вот сам приоделся, как на свадебные смотрины! Застегнул под горлом медные фибулы, волосы забрал назад, увенчал кольцами и браслетами руки, даже обулся, чего не делал никогда раньше. Я подозрительно сощурилась, гадая, что стоит за этими лоснящимися одёжками. Неужто очередное одержимое желание угодить мне? И это после того, что он сделал?..
Кочевник.
Пальцы сжали платье, а слёзы – горло.
– Скажи, меня можно назвать красивым? – спросил он, не замечая той ненависти, с которой я на него взираю. – Давно хотел спросить… Как люди вообще решают, кто для них красив, а кто нет?
– Так же, как ты решил, что я должна находиться здесь, с тобой, – ответила я, не разжимая челюсти. Долго смотреть на Селена и не встречаться с ним глазами было невозможно, а взгляд у Селена ощущался липким и едким, как щёлочь, разведённая в дёгте. – Просто взбредает что-то в голову, да и всё.
– Нет, что ты! Это совсем другое, – ужаснулся Селен искренне и затряс головой. – Ты здесь потому, что ты моя, а не потому, что мне «взбрело в голову». Разве положено разъединять одно сердце пополам или один желудок? Хотя, кажется, я понимаю, о чём ты… Красота – это озарение, да? – Он закусил губу, и я поёжилась, мысленно отметив, сколь остёр каждый его зуб – в два раза острее, чем у Сола. – Достаточно один раз тебя увидеть, чтоб понять: весь прочий мир уродлив.
Я вздохнула, не столько напуганная происходящим, сколько утомлённая. Мышцы всё ещё болели после битвы, шаг был кособоким и нетвёрдым, а во рту сушило так, словно я съела мешок песка. Вдобавок под ложечкой всё ещё болезненно сосало от голода. Бросив невольный взгляд на кувшин с тарелками, полными еды, а затем на покорно ждущего меня Селена, я поняла, что мне от званого обеда никуда не деться. И, возможно, это было к лучшему – логично восстановить силы, прежде чем заниматься поиском ответов и спасением.
Не произнося ни слова, я осторожно обошла Селена по дуге, помня о своих красных волосах и завете Принца не соприкасаться с ним, и опустилась на стул, предварительно оттащив его за спинку на самый дальний край стола. Селен проводил меня взглядом задумчивым, но не удивлённым, и, пожав плечами, тоже подвинул свой стул так, чтобы сидеть рядом. Похоже, он и в самом деле не понял, что отсаживалась я не от вазы с пышными сухоцветами, которые уже изрядно насыпались в тарелки, а от него.
– Сегодня осенний Эсбат, – сообщил он, пока я искала столовые приборы под ворохом бронзово-жёлтых листьев, аромат и шелест которых переносил меня в далёкие и дикие леса. Найдя в конце концов одну только ложку, я принялась разделывать мясо ею, проглотив и расспросы, и тревогу, поднявшиеся во мне от известия Селена. Но мысленно в голове посчитала: война началась ещё в месяц зверя, значит, я здесь уже несколько дней… Сегодня первое полнолуние месяца жатвы. – А помнишь летний Эсбат? Как мы танцевали под тисовым древом, а потом целовались под яблоками? Раньше я никогда не присутствовал на народных гуляниях во плоти. Это ты показала мне их. Лишь мельком, когда я только-только появился, то видел, как деревенские встречают и весну. Они тогда разожгли огромный костёр, потушив очаги во всех прочих домах, и стали прогонять через него скот, подгоняя тот хворостиной, а затем прыгали через костёр сами. А как встречают осенний Эсбат? Вот так, как мы? Я правильно украсил зал? Возможно, стоило спросить тебя, но ты спала излишне крепко и ни на что не реагировала. Наверное, оттого что наше приземление было… неудачным. Я случайно стукнул тебя головой, когда садился. Вторить драконьей сути сложнее, чем людской, тем более я принимал её второй раз в жизни. Следовало попрактиковаться, извини…
Селен говорил, говорил, говорил. Выплёскивал всё без разбора, как обычно, слишком истосковавшись в одиночестве, а я всё так же молчала. Только потёрла голову в области затылка, где нащупала шишку, как доказательство той самой «неудачной посадки», а затем снова сосредоточилась на своей тарелке. Что-то с ней было не так. Сначала мясо не поддавалось ни ложке, ни ногтям, и я решила, что дело в неудачно подобранном куске говядины, поэтому целиком поднесла его ко рту, но…
– Сколько этой пище дней? – спросила я.
В полумраке, за бестолковой болтовнёй, собственным отчаянием, затхлостью пещеры и пряностью осенних листьев, я и не заметила, что ужин состоит из одной трухи. Жаркое было таким же испорченным и ссохшимся, как вся остальная пища у нас в тарелках. Овощи исходили вязкой горькой слизью, а хлеб оказался зелёным вовсе не из-за специй и тимьяна в муке, а из-за плесени, покрывшей его деревянным налётом. Из съедобного на столе не было абсолютно ничего, поэтому, отодвинув тарелку, я потянулась к кувшину с водой, желая хотя бы напиться вдоволь, но и там не оказалось питьевой воды – лишь солёная, морская.
Селен знал, что людям надо питаться, но не знал, чем именно.
– Что-то я принёс, когда ты навестила меня впервые, а что-то, пока ты спала… Тебе не по нраву еда, госпожа? Слишком пресная? Или слишком солёная? – спросил он обеспокоенно и положил себе в рот тот же кусок, который я выбросила из рук, плюясь. Селен прожевал его легко и даже не поморщился… пока не проглотил. Затем лицо его вдруг исказилось, и он закашлялся, смеясь: – Ох, до чего же мерзко, право слово! А ведь до сегодняшнего дня я не чувствовал вкуса, язык был точно кусок железа. Но теперь, когда ты наконец-то рядом… Всё меняется. И эта еда определённо не то, чем я хотел бы угостить тебя в столь знаменательный день. Фу!
Я поджала губы, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту – не то от осознания, что Селен, похоже, постепенно забирает себе даже мои органы чувств, не то от самого его смеха. Тот непростительно напоминал смех Соляриса, оставшегося где-то далеко-далеко. «Нужно лишь продержаться подольше. И попробовать найти Сенджу», – напомнила я себе и глубоко вздохнула. Это означало никакой вражды, никакой грубости. Здесь я гостья – не королева, но и не пленница. Именно так мне подобало себя вести, пока это было возможно, несмотря на всё, что Селенит сделал и что я хотела содеять с ним за это.
– Селен…
– Да, госпожа?
– А где остальные?
– Остальные?
– Ну, слуги или твои помощники, – сказала я осторожно, решив начать издалека. – Кто-то же накрывал стол, пока ты носил еду, меня приодел, да и осеннее убранство собрал, листья…
– Всё делал я один. Здесь никого больше нет, – ответил Селен и улыбнулся от уха до уха. – Только мы двое.
Я побледнела. Мысль о том, что Сенджу куда-то ушёл или я неверно поняла Селена и его нет здесь вовсе, невольно перебила другая: получается, это он меня и переодевал. Кожа тут же зачесалась, как от пыли, и я беспокойно заёрзала на стуле, оттянула пальцем ворот платья, ставший слишком узким и тугим. Впрочем, неприкосновенность моего девичества – последнее, о чём мне стоило волноваться, будучи взаперти один на один с вездесущей пустотой.
– Мы здесь точно одни? – принялась выпытывать я снова.
– Абсолютно точно, госпожа.
– Но ты ведь сказал, этот дом для нас построил Сенджу…
– Да, так и есть, – кивнул Селен. – Он часто прилетал сюда, когда я ещё был… другим. Тогда я был почти повсюду и видел, как он разговаривает со звёздами и морем. Когда я снова решил навестить его, чтобы увидеть это место уже глазами человека, у которого их забрал, то увидел здесь великолепную обитель. Сам Сенджу больше не появлялся, и это, надо признаться, к его благу, ибо после того, как он попытался нас убить…