Прошла одна минута, две, три… Дверь стояла, нетронутая, создавая мнимое ощущение безопасности. Я недоверчиво приблизилась к ней, просунув голову в расщелину и заглянув в комнату. Селенит попросту не мог оставить меня в покое и уйти – значит, думал или выжидал. Или делал что-то хуже…
– Руби!
На этот раз голос раздался у меня за спиной, но принадлежал он не Селену. Тем не менее я взвизгнула и развернулась, занося острую основу поломанного гребня, чтобы защититься, но позволила агатовым когтям перехватить мою руку. Гребень тут же выпал и, отскочив от края балкона, утонул в море.
– Что с твоим лицом? – спросил Солярис, стоя под крылом цепляющегося за скалистые выступы Сильтана, со спины которого он спрыгнул мгновением раньше. Несмотря на это, первым делом я всё равно проверила его глаза – золотые. Значит, то взаправду, а не очередной обман.
Вместо того чтобы ответить, я разрыдалась. Губу вновь защипало – не то от слёз, не то от прикосновений Сола, когда он принялся стирать с неё кровь, трогать и осматривать с выражением безэмоциональным и отстранённым, но сосредоточенным. Я знала, что от переизбытка чувств он всегда каменеет так же, как каменеют драконы от старости, и оттого заплакала пуще прежнего: как же, должно быть, ему больно и стыдно видеть меня такой! Уничтоженной не войной, а собственным проклятием, и разбитой вдребезги, как ваза.
– Рубин, – позвал Солярис тем самым голосом, которым говорил со мной каждую ночь каждого дня, что я валялась в лихорадке после минувшего Рока Солнца, возвращённая к жизни, но не оправившаяся от этого возвращения сразу. – Успокойся. Никто тебя больше не тронет. Всё хорошо. Иди ко мне, ширен шия.
Он заурчал, привлекая меня к себе, и урчание это хоть и было вымученным, обрывистым, но всё ещё утешало. В отличие от Селена у Сола в груди билось сердце. У него был свой запах – пряность сухого дерева, нагретого на солнце, мускус и море, брызги которого высыхали на его мятой одежде. У него была душа, навеки связанная с моей. Вот что на самом деле делало меня целой – Солярис, а не Селен. И для этого было достаточно одного его присутствия.
Каменный балкон закрошился под лапами Сильтана, перебравшегося с горных отвесов на его край. Золотая чешуя отбрасывала блики на зелёную воду и чёрные камни, и компас Ллеу отражал их, примотанный к одному из его гребней на серебряной цепочке.
«Она жива. Ходить и говорить может, остальное подождёт. Забирайтесь, и улетаем!» – пробормотал Сильтан, раскрыв крылья так широко, что нас накрыло прохладной тенью.
Солярис отпустил меня с долгим шипящим вздохом, разогнавшим по его телу драконий жар, и взял мою руку в свою.
– Хагалаз сказала повязать, – пояснил он, спешно обматывая вокруг моего мизинца тёмно-синюю нить из волчьей шерсти, тёплую, заговорённую, хоть и не такую сильную, как та, которую вёльва повязывает собственноручно. – Так мы сможем скрыться. Не знаю, сколько эта нить продержится, так что надо поспешить. Садись.
Сол потянул меня к наклонившемуся Сильтану. На солнце его чешуя отбрасывала блики так далеко, что они достигали даже морской пены. Оттого мне почудилось, будто золото в ней не что иное, как совиная маска, вновь всплывшая на поверхность, чтобы напомнить:
«То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним. Он от тебя неотделим. Чтоб раз и навсегда покончить с пустотой нутра, он должен…»
– Съесть тебя, – закончила я наконец.
– Что?
Солярис оглянулся через плечо и ахнул, когда вместо того, чтобы схватиться за костяные гребни Сильтана и подтянуться вверх, я вырвала свою ладонь и вернулась к расщелине комнаты, возле которой он меня и нашёл.
– Кажется, я знаю, что надо делать, Сол.
«Уносить крылья отсюда нужно, вот что, пока это чудище краснопатлатое сюда не явилось!» – вскричал Сильтан, и правда, разумеется, была на его стороне. Не считая разве что того, что чудище, о котором он говорил, могло явиться куда угодно и когда угодно. Как бы далеко мы ни улетели, как бы глубоко под землёй ни спрятались, у кого бы ни попросили помощи, Селенит всё равно найдёт меня рано или поздно. Недаром он сравнил нас с сердцем или желудком – то, что родилось одним целым, одним оставаться и должно. До тех пор, пока я буду продолжать убегать от него, тем самым разделяя нас на две неравноценные части, мир продолжит трещать по швам, а люди – гибнуть. Ибо голод Селена останется неутолим, потому что вовсе не человеческая плоть должна накормить его, а я.
Стоило мне осознать это, как ледяное спокойствие окатило меня с головы до ног, и охваченный животным безумием рассудок остыл. Я протрезвела, снова вытерла лицо, перестав плакать, и повторила уже увереннее:
– Я знаю, как победить Селена.
– Погляди на себя! – воскликнул Солярис, резко подавшись ко мне. Его пальцы сжали мой подбородок, задирая голову вверх, словно он хотел, чтобы сами небеса узрели мои увечья. – Погляди, что он сделал с тобой! Не заставляй меня снова смотреть, как ты умираешь, Рубин. Неужто во всём мире больше нет никого, кто может занять твоё место? Почему, почему это опять должна быть ты?!
– Не знаю. – Я улыбнулась, несмотря на то что улыбка эта снова пустила по моему подбородку кровь. – Давай спросим у богов, когда встретим их в следующий раз? Мне бы тоже было интересно узнать ответ. Послушай, Сол… Я всё ещё не хочу умирать. И не собираюсь! Жертва неизбежна, но в этот раз её принесу не я. Доверься мне, прошу.
– Так же, как тогда с цикутой? – съязвил Солярис и, крепко зажмурившись на несколько секунд, выдавил из себя вместе с утробным рычанием: – Что именно ты планируешь делать, Рубин? Я не отпущу тебя, пока не буду уверен, что не пожалею об этом.
– Всё очень просто. Хагалаз сказала как-то, что, когда дракон влюблён, на свете нет ничего, чего бы он ни подарил своей ширен… Ты уже доказал это, сделав для меня броню из собственной чешуи.
– И?
– Докажи ещё. Подари мне свою кровь.
Солнце скрылось за облаками, и очередная волна, тянущая за собой ленту из морской пены, стёрла золотые блики. Сильтан снова взмахнул крыльями и поднялся в воздух, раздражённый, что никто не собирается взбираться на него и улетать. Поднятый им ветер всколыхнул Солу волосы и перебросил несколько прядей ему на глаза. Жемчуг и янтарь. Зрачки сузились, когти заострились, и чешуя порезала закатанную рубаху. Тем не менее противилось лишь его тело – вслух же Сол не произнёс ни слова. Не спросил, не возразил, не стал отговаривать. Но вряд ли потому, что был со мной согласен, – скорее потому, что мы уже проходили через это. Снова умолять меня или пытаться унести отсюда силой Сол больше не собирался.
Да и, в конце концов, я по-прежнему оставалась его королевой.
– Пей медленно, – шепнул Солярис, когда прокусил себе ладонь и приставил её к моему рту ребром.
В чистом виде, а не смешанная с вином, драконья кровь действительно сжигала. Но в моём случае не дотла: казалось, я пью перегретый вишнёвый уксус прямо из раскалённого чугунка. Губы тут же потрескались, в груди запершило от кашля. Но, плотно примкнув ртом к бугристой ране, я жадно сделала целых четыре глотка, пока та не успела зарасти. Солярис в это время пристально следил за мной, потому приходилось пить не только быстро, но и собранно: малейший признак боли, тошноты или беспокойства на моём лице мог заставить его передумать. Другой рукой Сол придерживал меня за шею, сминая в кулаке волосы, чтобы те не мешали, и я ненадолго позволила себе расслабиться, откинулась на него, точно в объятиях.
Это было сокровеннее, чем поцелуй. Интимнее, чем тот вечер в пещере. Крепко, как наше с ним проклятие.
Мои губы оторвались от его руки с влажным хлюпающим звуком. Несколько капель скатились мимо рта, и я проследила взглядом за тем, как они падают на камни, шипят и прожигают их, оставляя тёмно-серые борозды. Совсем скоро они начнут прожигать изнутри и меня. Я испугалась: воспоминания о том, как моё тело выворачивало наизнанку подле хижины Хагалаз, были ещё слишком свежи. Не находись я на грани отчаяния и смерти, то никогда бы не решилась пройти через это снова. К тому же вот вопрос: что давало вино Хагалаз такого, чего не давала чистая драконья кровь? Ускоряло превращение? Уменьшало боль? Или, может, уменьшало риск действительно сгореть?
Я отстранилась от Сола, прислушиваясь к покалыванию на языке, медленно стекающему вниз по горлу в желудок, а оттуда – к кончикам пальцев рук и ног. Не зная, как скоро за этим покалыванием последует боль и новая плоть, я сконцентрировалась на том, чтобы их сдержать.
Нужно дотянуть. Нужно терпеть.
– Поднимитесь с Сильтаном на вершину горы и ждите, пока не позову, – проговорила я. – Селен не должен понять, что вы здесь.
Я переступила порог комнаты не оглядываясь, зная, что Солярис по-прежнему стоит там, зализывая укус, и с тревогой смотрит мне вслед. Обернусь – значит, попрощаюсь. А я не могла подвести его во второй раз и снова заставить смотреть, как что-то лишает меня жизни. Потому просьба держаться подальше, пока всё не закончится, была оправдана вдвойне: так они с Сильтаном не увидят, если что-то всё-таки пойдёт не так.
Каждый шаг в сторону двери отзывался острой болью в солнечном сплетении, словно выпитая драконья кровь обрела форму, превратившись в клубок из ножей, и теперь резала внутренности, пытаясь прорваться. Я старалась концентрироваться на дыхании, отказываясь замечать, как ноют, трещат и сдвигаются рёбра, готовые разойтись в стороны, чтобы пропустить наружу гребни. Челюсть заныла, стиснутая, и я потёрла большим пальцем шерстяную нить на мизинце: сияние в той было таким тусклым, что едва угадывалось, но всё равно работало. Я чувствовала, как нить успокаивает и вместе с тем толкает через край. Обволакивает разум, точно укутывает в лоскутное одеяло. Сквозь него Селен не видит и не слышит меня, а значит, не услышит и того, что я задумала, даже если попытается.
Пожалуйста, Хагалаз, если ты слышишь… Помоги мне дотерпеть!