– Селен, – позвала я, отодвинув трюмо и прильнув щекой к двери на уровне ручки, куда согнуться меня заставил очередной приступ боли, пронзившей грудину стрелой. – Селен, ты здесь?
Ответом мне стала тишина. Но затем, когда я снова ахнула и съёжилась, допустив слабовольную мысль, что не выдержу и обращусь прямо здесь и сейчас, с той стороны раздался шелест, будто ветер трепал кроны густых деревьев. Вкрадчивый грудной голос спросил:
– Я точно могу войти? Ты не будешь прыгать в море?
– Не буду, – выдавила я, стараясь стоять прямо. – Ты можешь войти.
Как истинное проклятие, Селен был прямолинеен и бесхитростен в своих желаниях, но иногда проявлял и другую свою сторону – рукотворную, созданную из воли другого человека, а оттого покладистую и зависимую, чем каждый раз неизменно удивлял. Вот и сейчас стоило мне дать добро, как дверь затрещала, раскалываясь, и пришлось отбежать назад, чтобы разлетевшиеся в сторону щепки вместе с дверной ручкой не оставили на мне ран больше, чем уже было.
Селен показался в дверном проёме сразу после того, как улеглось облако каменной пыли. Порванный ворот чёрного кафтана обнажал длинную шею и белоснежную грудь с ключицами тонкими, как ивовые прутья. Его красные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и бронзовые листья, принесённые внутрь комнаты сквозняком, напомнили мне о Рубиновом лесе. Возможно, мне стоило остаться там ещё ребёнком, заснуть от голода и больше не просыпаться, чтобы спустя годы этот голод не вернулся во плоти и не смотрел на меня обманчиво красивыми миндалевидными глазами.
– Ну что, успокоилась? – спросил Селен, медленно подбираясь ближе. Несмотря на то что он ступал по сухим листьям, они, рассыпаясь, не издавали ни звука под его поступью.
Я кивнула и инстинктивно сделала шаг назад – в противоположность тому, который сделал ко мне Селен.
– Скажи мне только, – попросила я, сжав в пальцах подол заляпанного платья, чтобы скрыть судорогу, которой их сводило, – что случится, когда мы снова станем одним целым? Мир будет в безопасности?
– Не знаю, – пожал плечами Селен, и я разозлилась.
– Так подумай! – И указала кивком на губчатые стены, что были не чем иным, как костями самого старого дракона, которого мне только доводилось встречать. – Ты говорил, что Сенджу и раньше бывал здесь, ещё до окаменения. Вы встречались, когда ты был ещё туманом, верно? Что ты слышал? Что он рассказывал тебе или кому-либо? Предупреждал ли о чём-то?
Селен вздохнул устало, но призадумался. Потёр костяшкой указательного пальца ямочку под нижней губой, всё ещё бруснично-красной от моей крови, и неуверенно произнёс:
– Я мало что знаю о Сенджу, кроме того, что это он породил нас с тобой и что он же хотел нас убить. Помню только, когда я уже был, но самого себя у меня ещё не было, – извини, не знаю, как сказать иначе. – Сенджу часто говорил солнцу: «Расколотое надвое рано или поздно разбивается на ещё тысячу частей, но если починишь два, то починишь и тысячу». Такое тебя устроит, госпожа?
Я снова стиснула платье в пальцах – на этот раз от облегчения – и бегло глянула на своё отражение в сдвинутом трюмо.
Вот что такое красные пряди волос – те самые осколки. Осколками было и Увядание, от которого всему Кругу предстояло пережить самую голодную зиму за тысячу лет; и те люди, которыми Селен тщетно пытался заполнить пустоту нутра, меняя плоть на плоть, но не в силах обрести душу; и боги, сгинувшие по той же причине. Всё это – последствия неверно законченного ритуала принца Оберона и Сенджу. Мелкие колючие крупицы того, что однажды разбилось пополам.
– Я никогда не хотел, чтобы ты страдала, – прошептал Селен, и каким-то образом дистанция, разделяющая нас, исчезла. Я поняла: то, что я до сих пор не переваривалась у него в желудке, было вовсе не моей победой, а его снисхождением. Но час настал. Пальцы Селена легли на мою изувеченную щеку и висок, под которым, в уголке глаза, снова собралась слеза. – Обещаю, всё закончится быстро. Ты станешь моим сердцем, и я буду бережно носить тебя в себе. Ну же, драгоценная госпожа. – Селенит наклонился к моим губам. – Накорми меня собой.
Я закрыла глаза и отпустила всё на свете – руки, шерстяную нить с мизинца, драконью кровь, закипающую в жилах. Селен поцеловал меня так же нежно и неловко, как до этого…
Но в этот раз я укусила его первой.
Платье на мне затрещало по швам, разорвалось и опало. Тело покрылось светлой, как пшеничные колосья, чешуёй. Огонь, в котором сгорали мои внутренности и вся моя людская суть, вырвался наружу. Он вывернул наизнанку рёбра, сломав их, и стал ломать челюсти, превращая их в клыкастую пасть. Те зубы, которые вытолкнули изо рта мои собственные, были размером с охотничью стрелу каждый. Я легко вонзилась ими Селену в лицо, обхватив всю щеку от линии губ до брови разом, и погрузила серповидные когти ему под лопатки, насадив на них, как на крюки, чтобы он не мог вырваться.
– Рубин! Что ты делаешь?!
– Это не я принадлежу тебе! – закричала я, раздирая его заживо, как он раздирал меня. – Это ты принадлежишь мне! Ты – моя часть. И я верну тебя себе!
Проклятие, что знало лишь голод, вдруг узнало, что значит страх. Наконец-то его испытывала не я. Селен испустил вопль сразу десятком голосов, словно не знал, какой из них подействует на меня, и стал биться с такой силой, что проломил нами, сцепленными вместе, и мебель, и несколько стен. Но так и не освободился. Хватка моя больше не была человеческой, а ни один дракон не упустит свою добычу. Челюсти, когти и задние лапы с остроконечным хвостом, обвившимся вокруг Селена петлями, держали его намертво. Весь ужас и всё отчаяние, от которых я металась во снах по подушке год напролёт, обернулись яростью. То, что я делала, было одновременно и возмездием, и естественной природой всех вещей – соединяться и возвращаться к началу.
– Отпусти меня! Всё должно быть не так!
Я оторвала от него кусок, проглотила и тут же оторвала следующий; не жуя, не раздумывая. Дробила клыками кости с суставами и наполняла желудок омерзительной безвкусной плотью, выпивая даже кровь, которую Селен набрал из тысяч других людей по всему континенту. Тем самым я будто и впрямь возвращала отнятое: очень скоро сопротивление Селена стало слабым и вялым, и ни одна из ран, которые я нанесла ему, так и не зажила. То, что должно быть целым, наконец-то целым и становилось, и даже его проклятая природа не желала препятствовать этому.
– Это тебе за Матти! – прорычала я, утратив и человеческий голос, и облик, но зная, что Селен всё равно услышит и поймёт меня, пускай от его головы и осталась лишь челюсть, а от тела – половина туловища. – Это за Ллеу! – Ещё один кусок был вырван и съеден вместе с костями и хрящами. – А это за Кочевника! – И ещё один. – За Совиного Принца и всех богов!
– Ты… – Селен улыбнулся остатками того, что некогда было его ртом. – Ты всё равно такая красивая, Рубин.
«То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним».
И я сделала. Я не оставила от Селенита ни крошечной его части – всё разорвала, раскрошила и съела. Сначала голову, чтобы алые глаза больше никогда не смотрели на меня с тем одержимым и болезненным обожанием, с каким смотрят звери, не люди; затем я перегрызла шею, руки и белоснежную грудь с тонкими ключицами, а после добралась и до всего остального. Крылья остались сложенными, прижимаясь к спине, чтобы не задевать свод пещеры, а хвост сгребал останки вокруг, дабы я ничего не забыла и не упустила. Боясь, что Селен вернётся, я вылизала даже кровь на полу, и в конце концов передо мной остались лишь обломки слишком твёрдых и широких косточек, не пролезающих в горло, да лоскуты порванной одежды. То, что всегда было пустотой, в неё же и превратилось.
Спустя время, пока я облизывалась и на всякий случай проверяла щели в полу, драконья чешуя растаяла. Ко мне вернулись отринутая человечность и человеческое естество, крошечное голое тело в залежах костей и крови. Оно смотрело на меня из надколотого и опрокинутого трюмо необычайно спокойным взглядом, пропуская сквозь пальцы локоны волос, слипшиеся и грязные, но снова светлые, как липовый мёд.
Я села на полу в центре комнаты, подтянула колени к груди и оглянулась по углам, когда те вдруг наполнились звуками дивных голосов. На Западе запела пастушья флейта и засмеялась Кроличья Невеста. На Востоке зазвенели монеты из злата и захлопали крылья Совиного Принца. На Юге зарычали хищные звери и поднял свой топор Медвежий Страж. Так звучали осколки исцелённого мира, соединяясь.
Всё снова вернулось на круги своя – и боги тоже.
– Рубин?
Боль оставила после себя слабость, а осмысление случившегося – желание забыться, потерять сознание. Зато в желудке было тепло и тяжело. Чувство сытости казалось отвратительно приятным, а долгожданная целостность ощущалась как вправленный на место позвонок. Я подняла голову и увидела Соляриса, стоящего надо мной с чистым покрывалом в руках. Даже сейчас он смотрел на что угодно, только не на моё нагое тело. Это заставило меня улыбнуться, несмотря на медный вкус крови, растёкшийся во рту, когда я облизнула зажившие губы.
– Со мной всё хорошо, – сказала я. – Теперь мы можем лететь домой.
15Горячее, чем звёзды, крепче, чем сталь
Несмотря на то что все осколки мироздания собрались воедино, трещины на нём ещё не зажили. Однако теперь сквозь них сочилась не кровь, а золото.
Пшеничные поля, ещё недавно выеденные гнилью до последнего зёрнышка, лоснились длинными колосьями. На каждой ниве трудилось по семеро, а то и с дюжину крестьян. Мешки с собранным зерном расходились по всей деревне и за её пределы, покуда ни один погреб не мог уместить в себя столько урожая разом. Мельницы крутились, разгоняя облака, топились каменные печи, и даже из самой бедной хижины струился аромат сдобной выпечки и хлеба. Воскресшие боги словно умилостивились и щедро вознаградили человечество, посеяв в нашу отравленную землю собственные благословенные семена, что всходили даже там, где прежде не всходило ничего и никогда. Так зима больше не грозила Кругу ни болезнями, ни голодом и даже обещала стать самой сытной за последнюю тысячу лет. Весь континент трудился с самого восхода солнца до его заката, а после пел и праздновал, гулял по улицам с раскрашенными лицами, как накануне летнего Эсбата, пускай уже скоро должен был наступить Эсбат зимний.