– Я пошутил, я пошутил!
Поросячий визг Дайре неожиданно достиг самых дальних уголков Медового зала, и все гости обернулись. Я успела увидеть, как он наклонился к уху Ясу, подсев к ней на скамью, и прошептал ей что-то, отчего её смуглое лицо вспыхнуло и она замахнулась на него пустым кувшином, как дубинкой. Вовремя заметив, что я смотрю на них, заинтересованная, Ясу неуклюже застыла и быстро вернула кувшин на место. А затем взялась за бронзовый кубок с мёдом.
– За драгоценную госпожу Рубин! Да будет долог и славен её век! – крикнула Ясу через весь зал. Голоса, вторившие ей, были пьяными, но искренними. К ним примешался и голос ярла Клемента, порядком захмелевшего и явно позабывшего, как унизительно он вёл себя на прошлом сейме, и даже голос Сильтана, довольно сидящего в углу с одной из альмей на коленках.
Но всех их заглушил голос другой – неистовый требовательный рёв:
– НЕСИТЕ МНЕ ОГУРЦЫ!
Мы с Солярисом переглянулись и одновременно вздохнули, так же одновременно признавая, что наш покой окончен. Протерев салфеткой рот, Сол поднялся из-за стола первым, спустился с помоста и подал мне руку. Филиды, наперебой предсказывающие хирдманам новые ратные подвиги и несметные богатства, тут же расступились перед нами. Расступилась и вереница слуг, носящая туда-сюда тарелки из бадстовы и обратно. Больше всего тарелок этих, как и ожидалось, копилось в самом конце зала. Там же стояли бочки с соленьями, опустошённые до дна – даже рассола не осталось, – и валялись косточки с непрожеванными зелёными стеблями да кожурой.
– Огурец! Картошка! – восклицал Кочевник, называя по очереди каждый фрукт или овощ, который с хрустом запихивал себе в рот. Из-за этого его слова становились всё более скомканными и неразборчивыми, пока окончательно не превратились в мычание: – Лук! Тыква! Свекла! Яблок-хо! Груш-хша! Пом-р-пр!
Солярис придержал меня за рукав платья в десяти шагах от его стола, будто боялся, что он и нас случайно съест. Весь измазанный в красно-жёлтом соке, точно в новом боевом раскрасе, Кочевник выглядел поистине устрашающе. Даже его бинты под шеей пошли овощными пятнами, точно шов на грудине опять открылся. От этого Мелихор, приставленная к Кочевнику заместо весталки и сидящая рядом, не знала, за что хвататься: не то гобеленные салфетки подавать, не то новые яства. Последние Кочевник сметал без разбора, практически не жуя, но сколько бы ни ел отныне, всё равно не исцелялся. Потому выглядел всё ещё скверно, как месяц тому назад, когда только очнулся в полевом лагере после ранения: под глазами – фиолетовые синяки, а на голых плечах – кровоподтёки и гематомы, оставленные той силой, с которой Селен проткнул ему сердце. Не я одна теперь ходила со шрамами на нём.
«Я пообещал не вкушать растительную пищу до тех пор, пока вражеское копьё не пронзит моё сердце», – сказал Кочевник однажды, когда бахвалился своим гейсом в темнице. Оказывается, боги понимали гейсы буквально – и буквально же их исполняли.
– Ещё тыквы принеси, девка! Я почётный гость здесь, между прочим. Не просто так за отдельным столом сижу, – гаркнул Кочевник в бадстову, но, завидев нас, поутих и приосанился. – Вон, даже драгоценная госпожа лично снизошла!
– К такому-то герою и не снизойти, – цокнула языком я, тактично умолчав о том, что за стол отдельный мы его посадили, чтобы он гостей других не распугал и сам не пострадал, ввязавшись с ними в драку. – Постой, ты что, за весь вечер ни одну свиную рульку не съел? Правда теперь лишь овощами с фруктами питаешься? Не вредно ли?
– Уж точно не вреднее, чем одно лишь мясо жрать, – пробормотал Солярис мне на ухо. – Как представлю такую жизнь, так повеситься сразу хочется.
– Нормальная у меня жизнь была! Свиные рульки святы. Я же твои черничные тарталетки не срамлю, – огрызнулся Кочевник, но вежливо указал нам на противоположную скамью, предлагая сесть напротив. Даже подал чистые кубки и разлил медовуху из своего кувшина. – Я ненавидел овощи, потому что Медвежий Страж их ненавидит. Мне было семь, когда я ел тыкву в последний раз. Тогда я и не знал, что она такая вкусная, если с козьим сыром да травами её запечь! Удаль десяти медведей и божественная цельба, конечно, хороши, но овощи, оказывается, гораздо лучше. Особенно те, что солёненькие! Вот наемся их до отвала, надоедят они мне, и, может, тогда я снова Стражу клятву понесу…
– Я, конечно, не знаток божественных провидений, но что-то подсказывает мне, что это работает не так, – заметил Солярис осторожно, садясь за стол, на что Мелихор пнула его под столом и пододвинула к Кочевнику новую корзину, только-только вынесенную с кухни. На этот раз в ней лежала отварная кукуруза.
– Кушай, Кай, кушай! Тебе надо выздоравливать, крепчать. А то Тесея в Хардвике ждёт, будет волноваться, если не прибудешь за ней к сроку. Я ведь Дикие земли показать вам обещала, помнишь? И все-все туаты, какие только захотите! Столько приключений впереди нас ждёт, целая людская жизнь вместе. Подлить мёда? Или пива принести? Может, хватит овощей, лучше ягод или сластей каких?
Мелихор придвинулась к Кочевнику вплотную. Все эти дни она заботилась о нём похлеще служанок, урчала и не отходила ни на шаг. Плакала она, впрочем, тоже больше, чем кто-либо, пока Кочевник стенал и обливался потом в лихорадке, и дыра в его груди заживала еле-еле, оставляя страшный шанс, что оправиться он уже не сможет. Сама-то Мелихор исцелилась быстро, уже через два дня рассекала керидвенское небо, как дозорный, а затем сама вызвалась отнести Кочевника к Тесее в Хардвик, когда та с вороном прислала весть, что истинная Кроличья Невеста вернула её в родной мир, прямиком домой в деревню, где они росли и жили.
Завидев, как мы с Солом снова переглядываемся, топя улыбки в мёде, Кочевник заворчал, отсел от Мелихор в сторону, и по щекам его потёк румянец, точно свежие брызги овощного сока.
– Ха-ха, а вспомнить-то, как всё начиналось. Недаром говорят, что самая крепкая дружба – это дружба, зародившаяся после драки! – ощерился тот, когда Солярис, поддавшись на мои уговоры, согласился в конце пира разделить с ним полный рог настойки из мелассы. По традиции подобное питьё связывало побратимов, как кровь, как одно сражение.
Сделав свой глоток и тем самым закрепив почётные узы, заставившие Кочевника гордо воссиять и снова схватиться за еду, Сол бросил на него хмурый взгляд.
– Дружба? Когда это мы успели друзьями стать? – И, когда лицо Кочевника вытянулось и даже Мелихор выронила орешек из когтей, который обгрызла со всех сторон, пытаясь открыть, Солярис ухмыльнулся. – Да шучу я.
– Знаешь, дружба дружбой, но моё желание убить тебя крепнет с каждым днём.
– Хочешь попробовать ещё раз, пёс?
И всё стало как прежде. Всё снова стало хорошо.
– Готово, драгоценная госпожа! Мы закончили!
Как я и думала, мастера не управились к сейму. Слуги уже начали прибирать Медовый зал после отъезда ярлов, что пили и ели там восемь суток кряду. У его порога всё ещё вились атласные ленты, сорванные с потолка, и лежали грязные ковры, истоптанные в танцах. На задний двор катили пустые бочки – по меньшей мере с сотню, – и по всему замку тянулся пряный шлейф. Всего лишь пройдясь по коридору, уже можно было опьянеть.
Отложив стопку рыхлых бумаг и дощечек (на бумагах Гвидион всегда излагал расходы и важные государственные моления, а на дощечках – прошения, крестьянские или городские), я поднялась со своего места и вышла из-за стола Совета. Самих советников здесь уже не было, поэтому не было и свидетелей того, как я заламываю от волнения пальцы, следуя за мастерёнком, прибежавшим ко мне. Он, чумазый и сгорбленный после долгих часов работы, проводил меня в самое сердце замка – туда, где стены покрывали трещины, мрамор и кровь и где каждая история брала своё начало.
– Он прекрасен, госпожа! – вздохнул Гвидион, прибыв на место даже раньше моего, несмотря на планируемый отход ко сну: под шерстяным плащом угадывалась ночная сорочка. – Прекрасный трон для прекрасной королевы.
Трон. Он сменялся каждый раз, когда в Дейрдре сменялся правитель. Нынешний король всегда заказывал трон для будущего. Но сначала он смотрел и предсказывал, каким правителем тот станет – какой камень, форма, цвет отразят его лучше, чем слова и мысли. Трон отцовский, который дробили больше месяца – до того здоровым и прочным оказался монолит, – был чёрным и с острыми гранями, прямо как натура самого отца. Мой же трон, который теперь возвышался на его месте, напоминал сундук с сокровищами. Золотое стекло обрамляло самоцветы вдоль спинки с подлокотниками, и вместе они образовывали цветочный узор, похожий на витраж. Набравшись смелости, я медленно дотронулась до них кончиками пальцев. На ощупь те оказались удивительно тёплыми, будто нагрелись от тающих вокруг свечей, и грани их не резали, не цеплялись. Плавные, закруглённые края без острых выступов и углов.
– Прекрасный трон, – повторила я шёпотом и отстранилась, так и не осмелившись на него сесть.
Когда все ушли, я осталась. Стояла напротив трона точно так же, как в тот день, когда видела отца живым последний раз. Тогда я была принцессой, заложницей чужой воли – теперь же я была королевой, заложницей судьбы. Раньше гобелены, шитые золотыми нитями, скрывали пятна и несовершенства этого зала, но я повелела снять их и отказалась возвращать. Поэтому тронный зал был совершенно пустым, одновременно чистым и скверным, белоснежным и тёмным в просачивающейся из окон чернильной ночи. Швы между каменными плитами напоминали шрамы на человеческом теле, тёмно-бордовые – их тоже оставили чужие мечи и жестокие приказы. Эти швы, как и посеревшие от времени молочные стены, были концом отцовской истории и началом моей. Потому я и не собиралась прятать их, покрывать золотом или отбеливать. Статуя Дейрдре из нефрита, воздев руки к небу, видела мою решимость их принять. И не допустить, чтобы их становилось больше.
Бриллианты на её диадеме засияли, как звёзды, когда за окном вдруг раздался пронзительный волчий вой.