Солярис тоже ждал её там.
Рубин едва не оступилась, завидев его на самой кромке воды. В распахнутой до плоского живота рубахе, с губами клюквенными, искусанными в думах, какие всегда терзают жениха накануне встречи с невестой, не важно, человек он или нет. Ведомый этими думами и нетерпением, Солярис инстинктивно шагнул вперёд с протянутой рукой, к ней навстречу, но замер, вспомнив о правилах.
– Ты уверен, что хочешь этого? – спросила его Рубин вчера, пока они оба нежились в постели, зная, что не увидятся весь следующий день. – Никто не узнает, если мы иначе поступим, все свои будут, все поймут, и я тоже. Ради тебя-то приличиями, думаешь, не поступлюсь? К тому же, дейрдреанский свадебный ритуал весьма сложный, ты знаешь…
– Зато драконий ритуал проще некуда, – усмехнулся тогда Солярис в ответ. – Укушу тебя, и дело с концом, да?
– Укусишь?
– Это единственное, что требуется драконам, дабы наречь друг друга мужем и женой. Кроме их собственного согласия и желания это сделать, конечно. Так что, драконью свадьбу хочешь, значит?..
– Ай-ай, нет, не хочу! Пожалуйста, хватит, Сол!
Последствия этих визгливых «нет» до сих пор алели на её груди, бёдрах и плечах. На щеках же заалел румянец, когда Солярис вдруг посмотрел туда, где был один из них, – как раз под маленьким разрезом платья у ключицы, и усмехнулся. Оба вспоминали одно и то же. Оба одного и того же желали.
Вёльвы завели свою песнь, а пропев её до конца, отпустили пряжу, отпуская в супружескую жизнь и Рубин. Трава была скользкой от росы, а босые ноги Рубин – холодными. Но воздух, как и кровь, бурлящая внутри, казался нестерпимо жарким. Он трещал вокруг Соляриса и согрел Рубин, когда она приблизилась и встала рядом, а затем медленно развернулась к нему спиной и перебросила свои распущенные волосы за плечо. Свечей вокруг тут же стало больше, чтобы больше можно было и увидеть. Свет заключил их в объятия, и Рубин затаила дыхание.
– Смотри, Кроличья Невеста, как я косу невесте своей заплетаю. Как забочусь о ней, как поёт для неё моя ласка, как лелею я каждый её волосок, точно душу её лелею. Благослови, Кроличья Невеста, мою невесту, срежь все сомнения, как косой своей срезаешь увядшую вербену. Пусть же наш сад никогда не увянет. Заплети, Кроличья Невеста, мою клятву о любви, да крепко заплети, как я плету косу.
Солярис перебрал пальцами белокурые локоны; нежно их перебрал, бережно, осторожно. Пряча острые когти, ни в коем случае не притрагиваясь к голой коже на шее за воротом платья, даже не задевая её и уж тем более не раня. Медленно он стягивал пряди между собой и ни разу не растерялся, заплетая Рубин косу гораздо умелее, чем делал то в её детстве, и гораздо длиннее, шире и действительно крепче, чем когда-либо ещё. Она не видела, но чувствовала, что он не упустил ни одного её волоса, ни одного движения не забыл. Все их выучил, как и слова клятвы, заставляя женщин, обступивших их кольцом, одобрительно улыбаться и кивать. Драконицы, слуги, Маттиола и Ясу, Мелихор и Тесея. Две последние хихикали, нарушая священную тишину, но нарушая её по-доброму, приятно, будто бы тем самым делая таинство лишь сильнее.
– Смотри, Волчья Госпожа, как я жениха своего одеваю, – прошептала Рубин, повернувшись к Солярису лицом, и взялась за шнурки на его растрёпанной ветром рубахе. – Как забочусь о нём, как следую за ним рукой своей и тенью, точно волк следует за своей стаей. Благослови, Волчья Госпожа, моего жениха, ибо он теперь и есть моя стая. Предай зубам хищных зверей и вьюге все печали и беды, силу моим словам придай, как песнопениям твоих вёльв-дочерей. Пусть наша луна всегда светит ярко. Свяжи, Волчья Госпожа, наши судьбы, да крепко свяжи, как завязываешь нити пряжи, а я завязываю жениху рубаху.
Рубин затянула первый узелок на груди Соляриса под пристальными взглядами всех шагнувших вперёд мужчин, а затем ещё один и ещё. Она знала этот ритуал наизусть, тренировалась перед сегодняшним днём вместе с ховгоди[54] ничуть не меньше, чем сам Солярис, но дрожала и волновалась почему-то больше. Несколько раз она едва не выронила один из шнурков, но всё-таки удержала. Переплела их все крест-накрест, как положено, завязала ему рубаху от живота до самой шеи, стараясь не отвлекаться на блеск мелких жемчужных чешуек возле его пупка и под рёбрами, а после, когда дело было сделано, подняла голову вверх.
Вёльвы снова запели. Тихие, мурлыкающие голоса почти сливались со стрекотом сверчков в высокой траве.
– Даруй мне меч, Медвежий Страж, – прошептал Солярис и прижался ко лбу Рубин своим. – Чтобы я был защитником для своей жены.
– Даруй мне кубок с вином, Совиный Принц, – прошептала Рубин в ответ, улыбаясь. – Чтобы я была домом для своего мужа.
Её ладони согрелись в его, когда они взялись за руки. Между пальцев тут же заструилась мягкая ткань золотого погребального савана, знаменуя любовь, что будет длиться до самой смерти. Впервые Солярис поцеловал Рубин у всех на глазах, да настолько жадно и сладко, что у неё подкосились колени и ей пришлось опереться на его грудь, чтобы не упасть. Вёльвы тут же смолкли, и запели драконы громогласно и весело. Ночь озарило и раскалило солнечное пламя, выдыхаемое ими; захлопали мощные крылья, загудела тальхарпа, и человеческая церемония тут же обернулась драконьим празднеством на берегу того же Цветочного озера, где когда-то давно вступили в брак королева Дейрдре и северный ветер, а теперь – молодая королева Рубин, в Ночь Мора рождённая, и дракон Солярис, рождённый в Рок Солнца.
Вступили они и в новую жизнь, которая плелась на узлах прошлой, да тянулась так далеко, что даже звёзды не видели, где она заканчивается.
6Драгоценный господин
В детстве родители каждый вечер рассказывали ему сказки. Мама – о древней королеве, что объединила драконов и людей, взрастила пшеницу из собственной плоти, сразила королеву зимы и содеяла три сотни подвигов за три сотни лет. Отец же рассказывал ему о Старших, о Беле и Дагде – первых порождениях небес, – о далёком острове Сердце, откуда дядюшки привозили ему разные сласти, и о настолько горячем солнце, что оно плавит и камни, и землю, и кости. Оба они учили: мир – опасное и прекрасное место, как ларец для драгоценных камней, которые ты собираешь сам на протяжении жизни. И он, Джёнчу, главная драгоценность для них и для всего мира. Он жемчуг, которому суждено для этого мира светить и сиять долгие тысячи лет.
– Просыпайтесь, драгоценный господин! День Вознесения, ваш великий день! Ну же, вставайте, господин… Господин? Принц Жемчуг? Эй, Джёнчу! Где ты, Дикий тебя побери?!
Месяц китов уже завершился, распустился месяц сапфиров первыми птичьими ягодами, но пение тех, кто был богами до богов, всё ещё находило свой путь к стенам замка и спальне принца. А спальню он, став постарше, выбрал такую, чтобы из окон её виднелись обрыв и Изумрудное море, методично точащее его. Божественной рукой был сшит горизонт, сияющий сквозь витражи и опущенные ставни – стык зелёной воды и бирюзового неба. Джёнчу представлялось, что на закате солнце ныряет в винную бутылку, а утром вытекает из неё, когда кто-то из богов – должно быть, Совиный Принц – откупоривает пробку. Из спальни хорошо виднелась и плоская полоса берега, усеянного выброшенными морскими раковинами по весне, и даже спины китов, проплывающих по поверхности волн. Джёнчу мог любоваться ими часами и часами же слушать, как они поют, пока рисовал пальцами и кистями не пейзажи, но чувства, которые они пробуждали.
– Огонь мира сего, – простонала Лукана, свесившись с балдахина его развороченной мятой постели, на котором часто спала, как в гамаке, нагло пользуясь привилегиями кузины и подруги детства. Повезло ещё, что балдахин был пошит искусно из плотного вадмала, иначе она бы уже давно его прорвала со своим тяжёлым гребневым хвостом и упала к Джёнчу в постель посреди ночи. – Ты что, в этот раз сам проснулся? Не верю! Давно?
– Давно, – ответил он, вытирая о хлопковый отрез испачканные в пурпуре пальцы.
– Ты точно спал сегодня?
– Спал.
– Нервничаешь, да?
– Нервничаю, – признался он честно. – Немного.
«Много», – признался он ещё честнее в мыслях.
Именно поэтому и встал ещё до рассвета. Именно поэтому сел за холст на подоконник, стараясь не разбудить сопящую под потолком Лукану. Поэтому и рисовал бездумно: сначала вербену и алтарь Кроличьей Невесты в углу, затем – Изумрудное море, а после – саму Лукану, когда она начала храпеть и отвлекать его. Портрет получился весьма достоверным, на нём она завернулась в кокон из собственных чернявых волос и тоже пускала слюни. Поэтому Джёнчу поспешил свернуть пергамент и спрятать, чтобы она его не увидела, потягиваясь и ворча что-то о поздних гаданиях на углях. Затем они оба выпрямились, переглянулись и приступили к приготовлениям, как подобает принцу и его главной служанке.
Сборы заняли у него не больше часа, и даже помощь Луканы почти не понадобилась – разве что в том, чтобы застегнуть эмалевый пояс поверх рубахи, расшитой топазами, ибо пальцы у Джёнчу так и не отмылись от краски, а пояс светлый, маркий, никак не хотел поддаваться дрожащим рукам со всеми этими скрепами и цепочками. Собирался Джёнчу суетливо и нервозно, десять раз подряд причесал гребнем волосы, отросшие до кончиков ушей и ещё влажные, сверкающие после душистой ванны, что Лукана набрала ему из кадки. В них, любила ласково приговаривать бабушка, запуталось солнце, а заодно в сердце проложило свой луч.
«Поэтому ты отрада наша, – повторяла бабушка, щеря зубы, как наконечники стрел. – Поэтому так тепло, когда на тебя смотришь. Поэтому и сам ты такой тёплый. Не слушай никого, оставайся тёплым, мягким. Оставайся собой, детёныш моего детёныша. В Сердце, гнезде нашем, тебе всегда рады. Ты всегда дракон».
Такие же острые зубы, как у неё, островки чешуи на руках да и цвет волос неестественно яркий с яркими же глазами подтверждали это охотно, но вот сам Джёнчу нет. Он никогда драконом себя не считал, даже не чувствовал, как и тем драгоценным господином, коим его величали. Тайно мечтал по ночам вернуться в ту деревянную хижину, в тот мирный яблоневый и грушевый сад, его окружающий; на те холмы, что одним только богам ведомы, где сейд переплетается со стволами древних деревьев, а между ними зияют зачарованные колодцы, ведущие на