ту-сторону-мира-от-этой. Место, где он провёл своё детство и юные годы, приучило Джёнчу к свободе и одиночеству, совершенно отучив от роскоши, множества голосов и пиров. К тому месту он тяготел всей душой – и потому так скорбел, что не мог быть драконом на самом деле. Не мог летать, а значит, не мог быть свободным в истинном понимании этих слов.
Но сегодня ему восемнадцать. Он принц. И быть драгоценностью, в честь которой его назвали, сиять и светить – навеки его удел.
Стоило дверям Медового зала открыться, как по нему прокатился раскат, точно гром. Старшие и их хёны громогласно рычали, выражая почтение. Ярлы и хирдманы застучали пивными кружками им в такт, повскакивали со своих мест, рассыпаясь в поклонах и благих пожеланиях. Филиды завыли пророчества о богатстве и славе, а барды схватились за лиры и диджериду, заводя горластую песнь. В воздухе кружили шёлковые ленты и цветочные лепестки, тёк дивный запах сдобной выпечки и свежей дичи, сгущённого молока и засахаренной брусники. Девять столов для девяти туатов, по-прежнему входящих в Круг, ломились от яств и налегающих на них локтями гостей. Однако, когда принц прошёл их все до конца и шагнул на помост, миновав альковы для танцев, на зал опустилась звонкая тишина.
Все уже сидели там, за королевским столом. Джёнчу тоже сел – по правую руку от матери, поприветствовавшей его поцелуем в лоб, и по левую руку от отца. Точнее, от его стула, который опять пустовал. Началось пиршество, а вместе с тем круговерть ярлов и их даров, светских бесед и сплетен, девиц, что хотели посвататься, и родственников, что хотели над этим в очередной раз подшутить.
– Что ты любишь больше всего? – спросил у него Сильтан, подойдя и наклонившись с винным кубком к столу, снова забыв, что племянник уже отвечал ему на тот же вопрос в прошлый раз. Впрочем, то неудивительно: встречи их были редкими, уж больно занятым был Сильтан в своём стремлении познать «красоты мира», к которым он, правда, относил исключительно женщин и вино. – Может, как твоя матушка, наряды меняешь и со злыднями дерёшься? Или, как твой папенька, книжки днями напролёт читаешь? А, может, как твой любимый дядюшка, знаешь толк в веселье и в таверны захожий гость? У тебя ведь уже были женщины, а?
– Ну… – Джёнчу всегда молчал подолгу, пытаясь подобрать верные слова, следуя советам и урокам матери. Последний вопрос он, по тем же самым урокам, и вовсе пропустил мимо ушей. Решил ответить лишь на первый, тем самым перетянув на него внимание, как – видел он на Советах – частенько делала она сама: – Я цветы люблю. Собирать и рисовать. У меня есть альбом и много красок от дядюшки Осилиала. Хотя парочку цветов я собственноручно тоже посадил! Шэрай на прошлый день рождения подарил мне семена из Сердца и горшок с глазурью, закалённый в солнечном огне, такой восхитительно бирюзовый, точно небо, когда через речную гладь на него смотришь…
– Ага. Понятно.
После таких ответов Сильтан быстро терял к нему интерес, что было только к лучшему, учитывая его представления о «веселье» и попытки каждого к нему приобщить, начиная с Луканы, за которую Вельгар едва не откусил Сильтану руку, и заканчивая Солярисом, которого, однако, скорее дразнил, чем приглашал всерьёз. Вот и сейчас, ответив Сильтану то же самое про горшки и цветы, что Джёнчу отвечал каждый год, он вздохнул с облегчением и откинулся на спинку резного стула, снова оставшись один.
Конечно, красные маки на поле за замком и поиск снежных анемоний, которые теперь, по слухам, росли не только в горах, но и у их подножия, были далеко не единственным его увлечением. Длинный меч Джёнчу тоже умел держать, но куда лучше обращался с когтями на руках – отец показал, как обернуть их вечно мешающуюся длину себе на пользу; как щетинить чешую, покрывающую тыльную сторону его левой руки до самого локтя, и как защищать ими и защищаться.
Закатав рукав праздничной рубахи, вышитой традиционным узором Дейрдре, Джёнчу мог смотреться в эту чешую, как в зеркало, – глянцевую, перламутровую, под стать его имени. Украшения он любил тоже, охотно носил подшейные гривны и заколки в волосах – особенно ему нравились костяные, китовые, молочно-серого цвета, – а ещё серьгу с полупрозрачным ажурным крылом, как у бабочки, которую ему Сильтан подарил (скорее всего, одну из его сундука с сотнями тысяч таких). Также Джёнчу обожал читать, и вправду ничуть не уступая в этом отцу. Засиживался с книгами в библиотеке подолгу или прятался с ними под простынёй, чтобы настырная Цици не выхватила ту из рук да в очаг не кинула, шипя, что чрезмерное количество книг людей дурит даже больше, чем другие люди. Ещё Джёнчу любил острую и пряную пищу, но не любил сладкую (разве что черничные тарталетки). Музыку предпочитал тихую, но звонкую, не как тальхарпа, которая больно била по ушам, а как древесная флейта, на которой играла Цици. И ему нравился сейд – правда нравился, хоть и требовал пускать свою кровь. Зато какие искусные и редкие чары научил его плести Ллеу, младший брат Луканы, названный так в честь их покойного дяди-сейдмана и явно унаследовший те же таланты! Джёнчу нравилось сбегать вместе с ними тремя – и их средней сестрёнкой Золи – в город, гулять по Столице, набросив на сверкающую голову капюшон и притворяясь втроём бедняками под чарами сейда. Именно там Джёнчу впервые попробовал эль – и там же его впервые стошнило после него. Первые игры в закотомки с трактирными девками, первые купания в проруби, первые раны от мечей и драконьих когтей – всё это тоже было там.
«Нежный, но не изнеженный, – сказала ему Цици, когда вытряхивала из его золочёных волос снег после того, как он вылетел из таверны носом в сугроб за драку. Правда, затеянную не по его желанию, а ради чести Цици, которую пришлось отстаивать перед пьяным и грязным хускарлом. – Не дракон и даже ещё не мужчина. Превратиться не можешь, укусить как следует тоже, да и дерёшься так, будто мельнице подражаешь, только когтями машешь. Но до чего упрямый! Встаёшь, даже когда падаешь… И как вообще боги создали вас таких, полулюдов? Как ты вообще появился такой? Пф-ф. И, главное, почему нравишься мне?»
Там же случился его первый поцелуй. Там же Джёнчу понял, что влюбился.
Но ни Сильтану, ни кому-либо ещё знать об этом было вовсе не обязательно. Скрытность – ещё одна его черта. Для всех, кто не он и не Цици с Луканой, Джёнчу любит только цветы, и всё.
Он невольно посмотрел на неё через стол, пробрался взглядом через плотно сидящие ряды хирдманов и нашёл васильковый затылок с колечками локонов, спускающимися по спине, как вьюнок. Диадема с весенними хризолитами, которую он подарил Цици накануне, оказалась немного велика и смешно сползала ей на лоб, а запястья с рельефом шрамов от оков из чёрного серебра, теперь украшали его же браслеты. Джёнчу знал, что она тоже постоянно поглядывает на него, но, правда, только тогда, когда не поглядывает он. И что щёки у неё сейчас красные, поэтому она и пересела к помосту спиной, делая вид, что жуёт свиную рульку. Насильно сюда привезённая, но оставшаяся добровольно, Цици всегда находила, чему возмущаться, и морщилась соответствующе. Даже когда её хвост, по-кошачьи тонкий и длинный, едва не завязывался узлом от восторга, как сейчас. Даже когда на самом деле она переживала и смущалась.
Ведь тот самый их поцелуй случился только вчера.
– Ты драгоценный господин… – начала Рубин вдруг, вернувшись на своё место после прогулки по залу. К этому моменту молодой ярл Найси как раз закончил демонстрировать Джёнчу со всех сторон телегу, до отказа забитую бочками с янтарным вином, и он наконец-то смог перекусить несколькими засоленными огурцами. Очевидно, вытираясь салфеткой, Джёнчу нечаянно стёр и тот крем, которым Лукана замазала утром порез на его щеке, оставленный чёрным серебром, а потому заживающим так же тяжело, как обычные раны заживают на обычных людях. Иначе мать не заговорила бы таким нравоучительным тоном и не стала бы перечислять все его титулы, будущие и нынешние: – Ты будущий Хазар Тиссолин Сердца, Хозяин Круга, Жемчуг от крови сидов…
– Да, мама. Прости, мама, – сдался Джёнчу сразу. Пиршество длилось только час, а он уже чувствовал себя уставшим. Самоуверенный статный вид, который он должен был носить, как и эмалевый пояс, в такие дни быстро выматывали его. – Этого больше не повторится.
– О, ещё как повторится, – хмыкнула Рубин, прикладываясь ртом к кайме своего кубка – золотого, поистине королевского, а не серебряного, как у принца в его руках. – Я ведь недаром пересказала, кто ты есть. В твоём положении стоит быть осмотрительнее…
– Да, мама.
– И брать больше уроков у отца. – Рубин посмотрела на него серьёзно и схватила пальцами за подбородок. – Кто-то снова пронёс в Столицу ножи из запретного чёрного серебра? Как тебя сумели чиркнуть по лицу? Ты разучился уворачиваться?
Она повертела его голову так и сяк, цокая языком. Материнское беспокойство словно добавляло ей той зрелости со следами морщинок в уголках глаз, которое не читалось на её лице в обычные дни – лице настолько юном, что сложно поверить, будто она может приходиться кому-то матерью вовсе. Фибула с тремя лунными ипостасями сверкала в длинных широких косах, будто настоящая луна, устроившаяся на ночлег в пшеничном поле. Когда Рубин наклоняла голову, по залу разносился звон её височных колец с мелкой россыпью сверкающих камней, а когда поднимала руку – звенели увитые цепочками рукава. Уговорить её надеть традиционное красное платье советники так и не смогли, поэтому пришлось довольствоваться пурпурным, но едва ли это умаляло то величие, которое она источала, как запах ветиверового масла. Разве что выглядела не так серьёзно, как в своём обычном лётном доспехе, в котором, пожалуй, даже Джёнчу видел её чаще, чем в хангероке, не говоря уже об остальных присутствующих здесь.
– Если снова побьют, спрашивай меня, – напутствовала Рубин, вернув руку с лица Джёнчу на кубок. – Лукане ещё не хватает опыта. Капустный сок гораздо лучше синяки сводит, чем полынь.
– Да, мама. Просто… – Джёнчу откинулся на спинку резного стула и прижался к нему макушкой, такой же белокурой, какой повернулась к нему мать, чтобы дотянуться до дичи на другом конце стола. – С одной рукой так сложно! – пожаловался он, перехватив себя за запястье там, где прорезалась жемчужная чешуя. – Вот бы