«Часы – самое первое изобретение Сенджу. Одни он даже подарил мне!»
Ну конечно.
– Кто к тебе только не приходил обучаться сейду, да? И другие вёльвы, и принцы, и драконы, желающие преступить свою природу… Даже Старшие из них.
Сгорбившись над залежами старых вещей за гардинами, Хагалаз обернулась. Вопреки моим ожиданиям, она ограничилась лишь тем, что пожала плечами. Вряд ли её терзало чувство вины за то, что она обучила сейду Сенджу, который теперь с его помощью пытался уничтожить нас всех. Поэтому вместо оправданий Хагалаз спросила:
– Знаешь, где держат твоего дракона?
Я покачала головой, решив, что худой мир сейчас лучше доброй ссоры.
– В прошлый раз Соляриса заперли в моей старой башне, но мы сумели сбежать оттуда. Не думаю, что они повторят свою ошибку. Может быть, в этот раз его спрятали в катакомбах или в его собственном чертоге…
Хагалаз неоднозначно хмыкнула и снова склонилась над своим барахлом, пока не отыскала нужное, а затем прошла мимо меня на улицу. В её левой руке лежал деревянный кубок, из которого ещё капало вино, а в правой – склянка с солнечной кровью Сола.
– Последняя, – ощерилась Хагалаз.
Я не осмелилась поинтересоваться, что она сделала с двумя предыдущими. Вместо этого я остановилась под козырьком крыши и стала наблюдать, как Хагалаз соединяет кровь Сола с остатками ежевичного вина, которые она вытряхнула из бурдюка в кубок. Туда же отправилась щепотка морской соли, изумрудной, как гладь одноимённого моря за моим замком, и нечто тягучее, похоже на смолу или кленовый сироп. Затем Хагалаз выставила этот кубок над огнём, сунув в него голую руку, – тот не причинил ей боли, как не причинил вреда и дереву, из которого был выточен кубок. Вёльва терпеливо дождалась, когда приготовленная смесь забурлит, пойдёт мелкими пузырьками, а затем, притоптывая от возбуждения, решительно протянула её мне.
– Ты думаешь, я не знаю, что со мной станет?! – воскликнула я, отодвигая от себя её руку с кубком. Над ним вился чересчур сахарный аромат – видимо, Хагалаз постаралась замаскировать ядовитую горечь. – Нужно быть круглым идиотом, чтобы испить драконью кровь! Даже детям известно, что случается после. Тел, обугленных изнутри, в склепе придворного сейдмана немерено. Я лично видела их! Драконья кровь – жидкое пламя. Она убьёт меня!
– Лишь насильно отнятая или выменянная, но не принесённая в дар добровольно, – промурлыкала Хагалаз, нянча в руках кубок, пока обходила меня по кругу.
– Но Солярис ничего в дар мне не приносил. Он вообще отдал её тебе…
– Когда дракон влюблён, на свете нет ничего, что бы он не подарил своей ширен. Не бойся. Если я скажу, что ты не первая, это тебя утешит?
Дайре, чья мать наверняка любила его не меньше, чем меня любит Сол. Клятвенный порез на его ладони, нанесённый спатой во имя гейса, но заживший за одну ночь и не повлёкший небесную кару за преступление. А ведь гейс – тоже разновидность сейда, двусторонний ритуал, что неподвластен драконам. Как ещё он смог бы обмануть меня? Как смог пересечь Кипящее море в одиночку так быстро, чтобы спасти меня от Ллеу?
Ромбовидные узоры на кожаной одежде, делающие её похожей на драконью чешую. Карие глаза, показавшиеся мне оранжевыми, и склянка с алым соком, несколько капель которой он плеснул себе на язык в Луге, после чего обрёл нечеловеческое чутьё.
Я действительно не буду первой, кто принял драконью кровь, – Дайре принимал её постоянно.
– Что именно со мной будет? – спросила я, забирая кубок. Хагалаз воздела руки над головой, взмахнув ими, как крыльями. Я поняла всё без слов. – Это больно?
– Невыносимо, – ответила Хагалаз.
Я кивнула:
– Хорошо.
И осушила кубок до дна.
По горлу потекло нечто горячее, вязкое, со вкусом лесных ягод и меди – такой же вкус чувствуешь, когда облизываешь палец, ранив его о ветку с чёрной смородиной. Сложно было разобрать, от чего именно у меня печёт во рту – от того, что смесь ещё дымилась, когда я заливала её в себя, или от того, что это была солнечная кровь, которая сожгла изнутри не одну сотню храбрецов и безумцев. Но, помимо этого и жжения, что сползло до самого живота, ничего более со мной не произошло.
Я обвела языком каёмку кубка, вбирая в себя последние капли, чтобы кровь сработала наверняка, а затем положила его на траву.
– Не позволь себя выманить. Вымани их сама, – напутствовала Хагалаз, накрывая ладонями мои плечи, и я часто-часто заморгала, когда её разукрашенное лицо почему-то начало раздваиваться. – Сенджу наверняка уже там. Он не знает, каким именно сейдом вы с Солярисом связаны, что души ваши едины, – это твоё преимущество. Приготовься. Люди будут слышать тебя. Люди будут понимать тебя. Ты всё ещё человек. Учти это. Долго в первый раз не продержишься. А одежда… Об одежде не беспокойся. Один раз стерпит, обещаю.
– Что ещё ты добавила в мой кубок? Кроме крови Сола.
Хагалаз улыбнулась:
– Яд из цикуты. Медленно действующий. Ты же хочешь убедить его убить тебя собственноручно, так?
Я не успела испугаться – мне резко подурнело. Хагалаз очертила пальцами мои ключицы, словно рисуя на них те же сигилы, которыми было покрыто её лицо, а затем быстро отошла назад, спрятавшись за кромкой деревьев. Там же сидела её белая кошка, тревожно виляя хвостом, пока вдруг не выгнулась дугой и не зашипела.
А потом на меня обрушилась боль.
В молодости мой отец практиковал две казни – колесование и сожжение. Во время первого человека, привязанного к крестообразному колесу, медленно и мучительно растягивали до тех пор, пока спицы не отрывали ему руки и ноги (а иногда и голову). Во время второго же смерть наступала несколько быстрее, но от этого легче не становилось: огонь, снедая плоть, проникал под кожу и начинал пожирать внутренние органы ещё до того, как человек отходил к богам в мир иной. Дважды я случайно становилась свидетельницей и того и другого. Запах горелой плоти, как и душераздирающие крики, ещё долго преследовали меня по ночам, пока их не стёрли время и забота Сола. Однако сейчас я снова вспомнила об этом – вспомнила, потому что чувствовала себя так, будто меня колесовали и жгли одновременно.
Я кричала так громко, что вскоре оглушила саму себя и утратила слух. Я не могла дышать. И плакать не могла тоже. Всё, что я могла, – это исторгать из себя нечеловеческий вопль, надеясь, что он хотя бы на толику умалит ту агонию, которую причиняли кости, выворачивающиеся наружу. В отличие от драконов, это не было в моей природе – превращаться, – и потому меня буквально ломало на части. Локти и колени согнулись в обратную сторону, лопатки порвали кожу, подтянувшись куда-то вверх, а то, что некогда было моим ртом, превратилось в кровавое месиво, когда зубы из него посыпались, чтобы уступить место звериным клинковидным клыкам.
Не знаю, как долго это длилось, но самое худшее было то, что я ни разу не потеряла от боли сознание. Я чувствовала, как рвётся каждая ниточка моего естества, а затем сплетается заново. Когда я уже начала думать, что сойду с ума раньше, чем всё это закончится, боль исчезла, как если бы её никогда не было вовсе.
Я обнаружила себя на той же траве возле хижины Хагалаз, только костра рядом больше не было. Разваленный, он затухал, превратившись в разрозненные тлеющие поленья, разбросанные по поляне. На его месте о землю бился хвост – без костяных гребней и острых сколов, но покрытый светлой чешуёй, похожей на липовый мёд, с тёмно-бордовой обводкой под каждой чешуйкой.
Прошло несколько минут, прежде чем я поняла, что этот хвост принадлежит мне, и приноровилась управлять этим массивным, неповоротливым телом, в пять раз больше моего родного. Конечно, мне было далеко до размеров Соляриса и уж тем более Вельгара, но справиться с собственным весом всё равно получилось не сразу. Крепкие мышцы тянули вниз, и лишь когда мне удалось расправить крылья, вернулось чувство баланса. Эти крылья ощущались точно вторые руки – абсолютно никакой разницы. Вдоль левого даже просвечивали мои кости, как после гелиоса. Привыкнуть к крыльям было уж точно проще, чем к зубам, мешающимся в пасти.
Судя по взгляду Хагалаз, которая хихикала и танцевала возле кромки леса, она была довольна результатом даже больше моего.
– Дар Соляриса, в Рок Солнца рождённого, принцессе Рубин, рождённой в ночь Мора, – запела она, закружившись вместе с белой кошкой, которая запрыгнула ей на плечо. – Пей и меняйся! Меняйся и лети! Лети, лети, лети!
Вот, оказывается, почему драконы охотнее выбирали смерть в небе, чем жизнь на земле: стоило мне подняться ввысь, как стало казаться, что на свете нет ничего естественнее, чем плыть в потоке ветра, рассекая облака. Высота была мила мне с самого детства. Я обожала разглядывать крошечные города под своими болтающимися ногами, похожие на нескладную мозаику из витража, и каждое утро отрывала себя от постели только ради того, чтобы вечером дотянуться до облаков, до которых прежде не дотягивался ни один человек. Но иметь собственные крылья – это нечто иное. Иметь крылья – значит иметь истинную свободу.
И пускай я знала, что свобода эта лишь мнимая – краткий миг перед неизбежностью, – я наслаждалась ей, пока стремглав летела к родному замку. Зрение, ставшее в десять раз острее прежнего (теперь понятно, почему Сол всегда был таким внимательным), позволило мне быстро подсчитать вооружённых воинов, расставленных вдоль мерлона крепостных стен. Отец мобилизовал все хирды, что у него были, – даже немых воинов с золотыми наручами на запястьях, которые хоть и не были драконами, как основавшие их отряд предшественники, но сражались не менее яростно. От этого зрелища я лишний раз убедилась, что иного способа, кроме как послушаться совета Хагалаз, у меня нет, если я хочу спасти Соляриса до того, как умру сама.
Не позволять выманить себя. Выманить их самой.
«СОЛЯРИС!»
По звуку мой глас ничем не отличался от рыка других драконов, но я надеялась, что Хагалаз не ошиблась и хирдманам он будет понятен так же, как человеческая речь. Я вынырнула из-за угрюмо-серых туч, над которыми поднялась, чтобы остаться незамеченной, и голос мой эхом прокатился по всему замку. Я прокричала имя Соляриса несколько раз, так громко, чтобы оно достигло каждого угол