Кроличья Невеста выросла на кромке леса прямо перед его носом и занесла над головой косу. Сощурившись от её искристого света, он решил больше не уворачиваться. Протянул руку, коснулся её в ответ…
И вскоре одного из четырёх божеств не стало.
1Благие гости и дурные вести
В нашем мире сердцами людей правит четвёрка богов. Однако, как бы милосердно ни было их правление, иногда сердца всё равно разбиваются.
Почти половина Колеса года минула с тех пор, как тело короля Оникса Завоевателя отправилось вплавь по реке на горящем драккаре, но он по-прежнему являлся ко мне во снах, гордо восседающий на своём гранитном троне. В левой руке его лежал меч из обсидиана, и в лезвии отражалось мужественное лицо, ещё не разъеденное хворью и возрастом. Я верила, что так отец говорит со мной: всё в порядке, можно более не тревожиться ни за его рассудок, ни за его душу. Прямо сейчас он пирует с мамой в сиде, и там их счастье льётся рекой, точно мёд из посеребрённых кубков.
Эти сны были единственным, ради чего я ложилась спать, пускай после каждого из них я и просыпалась в слезах.
Цварк. Цварк, цварк!
Когда подушка в очередной раз сделалась мокрой, я открыла глаза и села на постели. В этот раз в моём сне был не только отец, но и что-то красное, по-змеиному скользкое, вызывающее ощущение чужеродного присутствия и вторжения… Пальцы по привычке потянулись к изголовью, ища рунический став[20] от бессонницы и кошмаров, пока я не вспомнила, что никаких рун здесь нет – кровать-то не моя.
Башня Соляриса, прежде напоминающая амбар с залежами трухлявой мебели, отныне выглядела куда чище и наконец-то походила на людскую спальню. Истрёпанный и изъеденный молью балдахин сменили полупрозрачные занавески из тафты, а сломанные стулья и тумбы переехали в дальний конец комнаты, освободив достаточно пространства, чтобы раскинуть по центру медвежьи шкуры. Воздух в башне тоже посвежел: с тех пор, как я повадилась ночевать здесь, Солярис приучился проветривать комнату по несколько раз в день. То был редкий жест его заботы, как и объятия чешуйчатого хвоста, коим он окольцовывал меня во сне, притягивая ближе. Правда, сейчас половина постели Сола пустовала, холодная, а одно из окон, распахнутое настежь, со скрипом раскачивалось. Вряд ли для того, чтобы впустить свежий воздух, – скорее чтобы кого-то выпустить.
Цварк!
Так вот что меня разбудило на самом деле: вовсе не дурной сон, а ходящая ходуном крыша и черепица, сыплющаяся из-под драконьих когтей.
– Моря иссохнут, города сровняются с землёй, горы развеются прахом по ветру, ибо ничто не вечно… Кроме Соляриса и его привычки делать всё наперекор, – протянула я саркастично, когда наконец-то растёрла заспанные глаза и разглядела Сола, юркнувшего через окно обратно в башню и усевшегося у меня в изножье. – Я же просила тебя не карабкаться по крышам! Мы ещё прошлые пробоины не залатали. Знаешь, каково выслушивать стенания Гвидиона о потерях казны по четыре часа в день?!
Солярис оставил это замечание без ответа, равно как и все предыдущие. Едва ли ему было хоть какое-то дело до состояния казны, а уж тем более до Гвидиона с его фанатичной бережливостью: тот всегда хватался за сердце и пророчил Дейрдре скорое разорение, едва находились траты больше, чем стоили крестьянские сапоги. Иногда мне казалось, что Солярис специально изводит его, подкидывая казначеям побольше счетов. Вот и сейчас он лишь усмехнулся и молча приложил ладонь к моему лицу, пока я не вспомнила, какое оно мокрое, и не попыталась отвернуться. Его когти безболезненно царапнули меня по щеке вслед за солёными каплями, высыхающими на коже.
– Вставай, – сказал Сол тихим, вкрадчивым тоном, и я уж было подумала, не стряслось ли чего, как он тут же добавил: – Погода на улице отличная.
Глаза Соляриса горели ярко, точно рассветное зарево за стрельчатым окном. Небо только-только окрасилось тем же золотом, и первые лучи, как игривые дети, прыгали по углам комнаты, расписывая мрачные стены из серого камня летними красками. В этих лучах волосы Соляриса тоже начинали светиться, напоминая перламутровый шёлк, в рубаху из которого он был одет. Широкий ворот с вырезом до ключиц приоткрыл верхнюю часть его безупречно белой груди, когда Сол склонил голову набок от моего вопроса.
– Что на тебя нашло? Сам же сказал, что в такой ответственный день мне нужно хорошенько выспаться…
– Не похоже, будто у тебя был хотя бы шанс на крепкий и здоровый сон, – парировал он, многозначительно кивнув на мою подушку, по которой расползлись бесформенные пятна. Лучшее доказательство его правоты, как и мой протяжный стон. – И да, не забудь в этот раз перевязать руки.
Сол бросил мне на покрывало ленты из телячьей кожи, а затем потрепал меня по волосам, как дитя, и вскочил на подоконник. Оттолкнувшись, он сиганул в открытое окно – прямо туда, где отныне встречать восход мне нравилось больше, чем в постели.
В Столице, что распростёрлась куда севернее прочих городов, месяц благозвучия всегда выдавался тёплым, но в этот раз он превзошёл сам себя и уже спозаранку душил туат Дейрдре зноем. Впрочем, после месяца воя, который всегда оставлял за собою хворающих от воспаления лёгких детей и продавленные снегом крыши, даже жару Золотой Пустоши местные бы встретили с радушием. Да и плечи больше не ныли от тяжёлых мехов и плащей, а кожа не трескалась от сухости и мороза – вместо этого её покрывали бронзовый загар и пот. Последний собрался у меня на спине, впитываясь в ткань подпоясанной мужской рубахи и таких же мужских штанов, стоило мне выйти из замка и догнать Соляриса. Вскоре вся одежда промокла и потяжелела. Ленты из телячьей кожи, туго затянутые вокруг ладоней, только усилили зуд на старых мозолях.
– Я драгоценная госпожа Рубин из рода Дейрдре… Ауч!
Лезвие меча из немайнской стали скрестилось с драконьими когтями, чёрными, как агат, и высекло искры. Если бы не утренняя роса, осевшая на цветочных лепестках, трава бы вспыхнула, и прекрасное маковое поле перед Рубиновым лесом охватил бы пожар.
– Я драгоценная госпожа Рубин…
Дыхание сбилось от ударов, обрушивающихся на меня сверху, пускай они и были куда слабее тех, которые уже доводилось испытывать. В какой-то момент я кубарем покатилась по земле, сбитая с ног, и едва не откусила себе язык, щёлкнув зубами.
– Сдаёшься? – спросил Сол, равнодушно глядя на меня сверху вниз.
– Нет! – К его раздражённому «Тц!» я снова вскочила на ноги, даже не отряхнувшись от прилипшей к коленям земли. – Я драгоценная гос…
Но не успела дойти даже до середины предложения, как, не оставив мне шансов, Солярис снова ударил и швырнул меня на землю. Он никогда не церемонился. Уж коль дал обещание, то будет держать его до самой смерти.
«Хочешь овладеть мечом? – спросил Сол несколько месяцев тому назад, когда Мидир бессовестно предал меня и раскрыл ему мой новый указ. – Бесполезно искать учителя, никто не станет тренировать тебя. Знаешь, почему? Вспомни, что стало с твоей первой няней-весталкой. Как Оникс выбросил её голышом на мороз за то, что та случайно чиркнула тебя по уху, когда стригла волосы. За время своего правления твой отец весь Круг заставил верить, что кровь вашего рода священна. Ни один мастер меча не осмелится поднять против тебя даже деревянную палку, покуда существует хотя бы мизерная вероятность лишиться за это головы. Так что твоим обучением займусь я сам. В конце концов, как говорила Мелихор, в моей пустой башке нет ничего ценного».
Тогда мне пришлось сделать вид, будто я не понимаю, что именно движет Солярисом, ещё со времён войны ненавидевшим и человеческое оружие, и подъёмы ни свет ни заря. Не меньше его раздражало и моё стремление к физической силе, излишней, как он считал, для принцессы, которую защищает настоящий дракон. Мы оба знали, что глупости всё это: предложи я кому угодно мешок с дейрдреанскими изумрудами, коих в сокровищнице немерено, любой бы без раздумий исполосовал мне лицо, если бы я об этом попросила. Вот что являлось истинной причиной беспокойства Сола. Ведь только он, прожив больше семидесяти лет – и больше восемнадцати из них рядом со мной, – точно знал, как повалить меня наземь, но при этом не оставить на теле ни одного синяка.
На рассвете маковое поле будто действительно загоралось, охваченное красно-розовым светом, как огнём. Проникая сквозь верхушки Рубинового леса, тот ложился узорами на перламутровую чешую, покрывающую руки Сола до самых локтей. Он был необычайно прекрасен в такие моменты. Ветер, несущий с собой сладость медуницы, сеял беспорядок в моём сердце так же, как и в его перламутровых волосах. Пряча выбритые виски и затылок, они открывали серьгу из латуни с изумрудным шариком на самом конце. Каждый раз серьга эта мелодично позвякивала, когда мне почти удавалось достать до шеи Сола остриём меча.
– Плохо, – изрёк Солярис, когда я в очередной раз споткнулась и ударилась копчиком о камень, затесавшийся в траве. Руки безвольно повисли вдоль тела, выпустив обоюдоострый меч с навершием из пяти лепестков и узорами черни – красивый, но невероятно тяжёлый, хоть и выкованный Гектором специально по моим меркам. – Позор.
– Ты не очень-то воодушевляешь.
– Я сюда не воодушевлять тебя хожу. Где ты видела, чтобы сталь добрым словом закаляли? Вставай. Последняя попытка. Если договоришь хотя бы до слов «дочь Оникса Завоевателя», то завтра попробуем клеймор[21].
Солярис был бдительным стражем и ласковым возлюбленным, но крайне строгим наставником. Его ханжество и высокомерие порой становились невыносимыми и вставали у меня поперёк горла комом, который приходилось проглатывать вместе со слезами и усталостью. Вот опять я встала, поправила одежду и покорно подняла меч с промятых маков, не обращая внимания на болезненное сокращение мышц. Никакой боевой стойки, никаких правил и никакой пощады – Солярис учил меня драться так, как учат драконов, а не людей, за тем лишь исключением, что меня не защищала чешуя, а потому было в два раза сложнее увернуться.