Характер походов во все три подмосковных монастыря был приблизительно одинаков. В конце лета 1830 года Лермонтов побывал в Троице-Сергиевой лавре, находящейся в 70 километрах от Москвы. Как совершались все эти походы, видно из воспоминаний современников. «На следующий день, до восхождения солнца, – пишет Е. А. Сушкова (1812–1868), знакомая поэта и предмет его полудетской влюбленности, – мы встали и бодро отправились пешком на богомолье; путевых приключений не было, все мы были веселы, много болтали, еще более смеялись, а чему? Бог знает! Бабушка ехала впереди шагом; верст за пять до ночлега или до обеденной станции отправляли передового приготовлять заранее обед, чай или постели, смотря по времени… На четвертый день мы пришли в Лавру изнуренные и голодные. В трактире мы переменили запыленные платья, умылись и поспешили в монастырь отслужить молебен».
Екатерина Александровна Сушкова (в замужестве Хвостова)
Один слепой нищий, получив милостыню, по словам Сушковой, пожаловался, что перед этим какие-то молодые господа бросили ему в чашечку вместо денег камушки.
В семье Столыпиных рассказывали, что Сушкова из шалости сама бросила нищему камень. Жестокая насмешка над человеком произвела на поэта столь сильное впечатление, что, вернувшись в гостиницу, он в то время, когда все остальные садились обедать, написал стихотворение «Нищий», обращенное к Сушковой, которая посмеялась над его чувством:
У врат обители святой
Стоял просящий подаянья
Бедняк иссохший, чуть живой
От глада, жажды и страданья.
Куска лишь хлеба он просил,
И взор являл живую муку,
И кто-то камень положил
В его протянутую руку.
Так я молил твоей любви
С слезами горькими, с тоскою,
Так чувства лучшие мои
Обмануты навек тобою!
Впечатления от посещения Саввино-Сторожевского мо настыря отразились в поэме Лермонтова «Боярин Орша». Бунтаря Арсения судят в просторном зале, в точности напоминающем монастырскую трапезную с ее расписным потолком и стенами, украшенными резьбой и ликами святых:
Безмолвна трапеза была,
К стене налево два стола
И пышных кресел полукруг,
Изделье иноческих рук,
Блистали тканью парчевой;
В большие окна свет дневной,
Врываясь белой полосой,
Дробяся в искры по стеклу,
Играл на каменном полу.
Резьбою мелкою стена
Была искусно убрана,
И на двери в кружках златых
Блистали образа святых.
Тяжелый, низкий потолок
Расписывал, как знал, как мог,
Усердный инок…
Рассказ о трапезной Саввино-Сторожевского монастыря приводит Павел Алеппский, сын антиохийского патриарха, архидиакон и писатель, автор записок о путешествии в Россию в 1654–1656 годах:
«Монастырь Св. Саввы меньше Троицкого, но построен по образцу его. Как тот я назвал бы женихом, так этот невестой, и поистине это так, как мы видели своими глазами…
После того как мы осмотрели все стены кругом, нас свели вниз во двор монастыря и повели в монастырскую трапезную, огромную, удивляющую зрителя своей стройкой, архитектурой, величиной, простором и обширностью своего изумительного свода; она не имеет подобной себе ни в описанном монастыре Св. Троицы, ни в знаменитом новгородском монастыре Св. Георгия. Она имеет кругом окна со стеклами; все углы ее связаны железом и такие же связи идут от арки до арки. Вся она утверждена на одном столбе, но толщина ее фундамента и стен огромна. Удивительно искусство ее постройки и архитектуры! Она построена среди монастырского двора». Остекление окон трапезной подчеркнуто автором – ведь в то время даже в дворцовых помещениях вместо стекла применяли слюду.
Я много раз посещал ставропигиальный Саввино-Сторожевский монастырь и заметил удивительное совпадение стихов в поэме Лермонтова «Боярин Орша» с описанием этого подмосковного монастыря. Только монастырь в поэме стоит на Днепре, где поэт никогда не был, а монастырь Саввинский – на Москве-реке, любимой и родной для поэта. Читатель сам может в этом убедиться, если слова «над Днепром-рекой» заменить словами «над Москвой-рекой»:
…Светает. В поле тишина.
Густой туман, как пелена
С посеребренною каймой,
Клубится над Днепром-рекой.
И сквозь него высокий бор,
Рассыпанный по скату гор,
Безмолвно смотрится в реке,
Едва чернея вдалеке.
И из-за тех густых лесов
Выходят стаи облаков,
А из-за них, огнем горя,
Выходит красная заря.
Блестят кресты монастыря;
По длинным башням и стенам
И по расписанным вратам
Прекрасный, чистый и живой,
Как счастье жизни молодой,
Играет луч ее златой.
Екатерина Сушкова стала предметом юношеской любви поэта. Она вспоминала: «По воскресеньям мы езжали к обедне в Средниково и оставались на целый день у Столыпиной. Сашенька и я обращались с Лермонтовым как с мальчиком, хотя и отдавали полную справедливость его уму. Такое обращение бесило его до крайности, он домогался попасть в юноши в наших глазах, декла мировал нам Пушкина, Ламартина и был неразлучен с огромным Байроном. Бродит, бывало, по тенистым аллеям и притворяется углубленным в размышления, хотя ни малейшее наше движение не ускользало от его зоркого взгляда».
Около десяти стихотворений, написанных в Середникове, посвящены Е. Сушковой. Трудами литературоведов установлено, что комната Лермонтова находилась во втором этаже правого флигеля, а поэтому именно на этом месте в 1900 году был установлен его бюст работы скульптора А. С. Голубкиной. Здесь великий поэт жил и творчески работал.
Обращусь вновь к воспоминаниям Е. А. Сушковой:
«Каникулы Мишеля приходили к концу. Е. А. Арсеньева собиралась с ним в Москву. Накануне отъезда я сидела с Сашенькой в саду; к нам подошел Мишель. Хотя он все еще продолжал дуться на нас, но предстоящая разлука смягчила гнев его; обменявшись несколькими словами, он вдруг опрометью убежал от нас. Сашенька пустилась за ним, я тоже встала и тут увидела у ног своих не очень щегольскую бумажку, подняла ее, развернула, движимая наследственным любопытством прародительницы. Это были первые стихи Лермонтова, поднесенные мне таким оригинальным образом…
После возвращения нашего в деревню из Москвы прогулки, катанья, посещенья в Средниково снова возобновились, все пошло по-старому, но нельзя было не сознаться, что Мишель оживлял все эти удовольствия и что без него не жилось так весело, как при нем».
26. Генеральша Ершова
На 84-м километре Белорусской железной дороги, в 30 километрах от Звенигорода находится станция Дорохово, названная так в честь славного русского военачальника, личного адъютанта А. В. Суворова, участника Бородинского сражения Ивана Семеновича Дорохова (1762–1815). Станция была открыта в 1874 году вблизи деревни Шелковки.
А в 15 верстах к югу от Шелковки находилось имение Субботино (Колычево) на речке Неговке, которое в 1815 году приобрели генерал-лейтенант от кавалерии Иван Захарович Ершов (1781–1852) вместе со своей женой Авдотьей (Евдокией) Семеновной Ершовой, урожденной Жегулиной (ок.1782 – после 1845).
Биография их тесно переплетается с лицейскими днями А. С. Пушкина. Портрет самого И. З. Ершова, написанный художником Дж. Доу, представлен в Военной галерее Зимнего дворца в числе 332 портретов русских генералов, героев Отечественной войны 1812 года. Открытие галереи состоялось 25 декабря 1826 года. А. С. Пушкин был в числе первых посетителей и позже посвятил этому событию свое стихотворение «Полководец»:
У русского царя в чертогах есть палата:
Она не золотом, не бархатом богата;
Не в ней алмаз венца хранится за стеклом;
Но сверху донизу, во всю длину, кругом,
Своею кистию свободной и широкой
Ее разрисовал художник быстроокий.
Тут нет ни сельских нимф, ни девственных мадонн,
Ни фавнов с чашами, ни полногрудых жен,
Ни плясок, ни охот, а все плащи да шпаги,
Да лица, полные воинственной отваги.
Толпою тесною художник поместил
Сюда начальников народных наших сил,
Покрытых славою чудесного похода
И вечной памятью двенадцатого года…
Из них уж многих нет; другие, коих лики
Еще так молоды на ярком полотне,
Уже состарились и никнут в тишине
Главою лавровой…
Пожар в Зимнем дворце 17 декабря 1837 года уничтожил убранство Военной галереи, но, к удивлению очевидцев, ни один из портретов не пострадал тогда от огня.
День открытия Царскосельского лицея 19 октября 1811 года Александр Пушкин назовет «заветным днем» и повелит поэтическим словом своим всем лицеистам первого выпуска собираться в этот день и отмечать его как праздник, даже если с годами останется в живых всего один выпускник. Причем Пушкин всегда настаивал, что речь идет только о лицеистах первого набора и первого выпуска. Они называли себя по номерам комнат, которые занимали в лицее: например, лицейский староста Михаил Яковлев был № 39, сам Пушкин – № 14. Сохранилась записка Пушкина к Яковлеву, посланная в октябре 1836 года в Петербурге, когда готовились отмечать 25-ю годовщину лицея: «Я согласен с мнением № 39. Нечего для двадцатипятилетнего юбилея изменять старинные обычаи Лицея. Это было бы худое предзнаменование. Сказано, что и последний лицеист один будет праздновать 19 октября. Об этом не худо напомнить. № 14».
Генерал-лейтенант И. З. Ершов. Художник Дж. Доу
Так случилось, что в день лицейской годовщины 19 октября 1880 года однокурсник Пушкина по лицею светлейший князь и канцлер России Александр Михайлович Горчаков оставался в живых один из лицейских выпускников первого набора. Спрашивая в знаменитом своем стихотворении «19 октября 1825 года»: