ко праздник. Сука, пир духа у него на первом месте…
— Не, а ты вот сам-то на себя посмотри, а? Ты говоришь, что ты мой друг? Да, Яков? Друг? И ты только сейчас делишься новостью, что скоро станешь отцом? Это по-дружески? Я всю дорогу голову ломаю, что тебя так гнетёт, а ты хоть бы намекнул. И после этого ты мне обвинения бросаешь в чём-то? Врезать бы тебе как следует!
— Ну, так врежь, врежь… Давай, Очкарик, попробуй! Вот он я, весь перед тобой, хоть раз по-пацански поговорим!..
Ботаник снял очки, положил их в карман робы, и, словно бросаясь в штыковой бой, заорал: «А-аааа!!!» Не знаю, ударил я его или нет, и что вообще дальше было, потому что следующий момент, который помнил, это то, как, замерев, гляжу на противоположный берег озера… Несколько полупрозрачных зеленоватых теней вытянулись спиралями из воды… Тени закачались, потом сделали, как мне показалось, скачок к нам и тихо закружились в странном танце. «Какая красивая музыка… — словно сквозь вату, пробился голос Петра. — Это топшур играет… а… а вот вступила тоненькая трель икили… Яков, это божественно… давай подойдём ближе к музыкантам»…
И тут появилась она — женщина в расшитом золотом халате и шароварах. Волосы рыжие, почти огненные в луче света, струились по плечам, а лицо, ярко-белое, усыпанное веснушками, будто светилось изнутри. Как это получилось — рассмотреть каждую складочку век, каждую чёрточку круглого лица, запомнить подрагивание ресниц и шевеление губ? В память также намертво врезалась каждая деталь вышивки золотой нитью по сверкающей ткани на её наряде — простом, обычном халате с широкими рукавами, перетянутом поясом. Женщина сделал шаг, другой и невесомой тенью заскользила по глади озера. Полупрозрачные зеленоватые тени тоже сделали скачок вперед и помчались рядом со своей повелительницей. Музыка стала громче, казалось, сразу несколько хомусов ведут между собой перекличку.
Ещё немного — и лопнет моя голова… Я упал на колени, сжав виски ладонями, завыл. Рядом, покачиваясь, будто кобра в такт звукам флейты, стоял Петро. Вот он делает шаг за край озерца и пропадает в зелёном мареве…
Глава девятая
Я очнулся от того, что кто-то лил на лицо воду. Голова раскалывалась. Желудок сжимали спазмы.
— Обыгался? — глухо раздалось над ухом. — На вот, водички хлебни и быстро маску назад на лицо.
Тимофей — его кудлатую бороду, торчащую из-под маски респиратора, ни с чьей другой не перепутаешь. Я жадно присосался к фляжке, но старик не дал как следует напиться, он убрал флягу и сунул мне на лицо раструб самоспасателя. Пронзительная свежесть выдула из мозгов тяжесть. Вернулась способность соображать.
— Что я? Где я? И где Петро? И где эта… эта…
— Ч-ччч-чё… Тихо, тихо… Хорошо успел вовремя. Говорил тебе, дурья башка, не суйся на рудник. Пропадёшь. Заберет к себе Золотая девка, и останешься сидеть в большом зале, ждать, пока на работу позовут… А то уснул бы на бережку, на Мёртвом на озере. Там и такие есть — сидят, ждут неведомо чего. Пошли… пошли… К напарнику твоему пошли. Живой он. Успел вовремя, едва в озеро не сверзился, с бережка его сдёрнул. Ну, ему-то поболе, чем тебе, досталось, я его первым вынес, а ты покрепче, думаю, сдюжишь пяток лишних минут. Ты молодец, сообразил к земле наклониться, а то бы двоих-то не успел назад выдернуть… Я-то не подумал, что вы в реку окунулись, что респираторы не уберегли, а у меня только один самоспасатель с собой был, запасной… Думал, у Ваньши там есть, но он, видно, где-то здесь шастает, сам надел… Так по очереди вас и вытягивал…
Тимофей говорил, а я, опираясь на его руку, брёл вперёд. Кислород из самоспасателя постепенно прочищал мозги, но тело было слабым, ноги будто ватные, еле держали меня. Несколько поворотов — и мы вошли в небольшой грот, довольно обжитый. Я вяло отметил, что пещерка довольно обжитая: сразу у входа горка вещей, видимо, снятых с покойников в некрополе, сверху металлических чаш, по виду золотых, был небрежно брошен островерхий шлем из тёмного металла, чуть дальше — самые обычные, современные рюкзаки, три штуки, один открыт, видимо, в нём рылся Тимофей, разыскивая самоспасатель. Чуть дальше, к стене, развёрнутый спальный мешок, на котором лежал Ботаник — бледный, мокрый, и что-то в нём мне показалось странным, я не сразу понял, что напарник без очков.
— Ты вот на рюкзак садись, — ласково, как разговаривают с детьми, сказал наш спаситель. — Отдыхайся маленько. Не, не на этот, тут посуда и инструменты, на крайний, там палатка да мешки спальные. Вот. Как сам-то?
— Да полегче, дед, — ответил я, действительно, чувствуя, как возвращаются силы. — Петрух, ты как?
— Нормально, — слабо ответил Ботаник, — очки только потерял.
— А ты в рюкзаках пошарь, у Ваньши тут всегда пара-тройка запасных в нычке найдётся. Э-ех-хех, пропащий, совсем очертенел! — Он нагнулся, взял с кучи шлем, повертел его в руке и, положив на место, вздохнул:
— Покойники — они потому и покойники, что им покой нужен. Тревожить их — самое распоследнее дело. Эх, Ваньша, Ваньша, вот как не дал Бог с рождения рассудку, дак пусть хоть палата ума будет, а всё одно без разуму человек. Да Бог ему судья, не мне судить. Ну что, одыбались?
Я встал, повертел головой, несколько раз нагнулся, сделал пару приседаний.
— Нормально, дед, огурцом! Можно выбираться отсюда.
Пётр тоже попытался встать, но его повело, едва тот успел схватиться рукой за стену грота, чтобы не упасть.
— Да, Ботаник, сядь, не пугай людей, — сказал я, немного стыдясь недавнего всплеска эмоций. Вот, спрашивается, что сорвался на чудика? Он же мухи не обидит специально, а я наорал. Надеюсь, что не ударил, он и так с начала поездки попадает в неприятности!
— Яш, надо назад сходить, к озеру, — попросил Пётр и, заметив на моём лице гримасу, тут же скороговоркой объяснил:
— Воды надо набрать, хотя я подозреваю, что это не вода. Ты голой рукой туда не лезь, там у меня в рюкзаке термоконтейнер, к нему перчатки…
— Там у тебя в рюкзаке рыбки мальков будут высиживать, если в подземных реках вообще водятся рыбы. Ботаник, ты же рюкзак в реке утопил, забыл, что ли?
— Ладно вам, не надо туда идти, ушли раз — и слава богу, кто знает, что второй раз будет? Не выпустит Хозяйка.
— Да мы сюда полезли-то из-за проб, и именно с этого озера взять надо, ради этого и шли. Это же наука! Это прогресс человечества, это неизвестный науке феномен, а мы вот так возьмём и постоим рядом, да и уйдём так вот?! Не захватив с собой даже самого маленького кусочка тайны?!!
— Грех это — без хозяина брать что-то, но думаю, могу помочь, — Тимофей, шурша брезентовой робой, прошёл в дальний угол грота, в темноту. С нашего места был виден огонёк свечи, но скоро и он потерялся. Я стоял, смотрел, пытаясь догадаться, зачем он пошёл, но ничего в голову не приходило. Если у старика нет термоконтейнера, то придётся попросить обычную стеклянную банку с капроновой крышкой и упаковать в несколько пластиковых мешков, может, и донесём.
— Слушай, Петрух, здесь барахла всякого навалом, давай поищем, может, что и подойдёт образцы взять… — Я обернулся к Ботанику и замер: приставив ствол пистолета к виску моего учёного друга, над Петром возвышался тот самый странный мужик, которого я едва не сбил утром, за пару дней перед поездкой. И он же приходил к Ботанику на встречу в «Хаус-клуб»…
— Яша, а тебе мама разве не говорила, что брать чужое нехорошо?.. — услышал я монотонный, скрипучий и такой знакомый голос.
— Аркаша? — с удивлением спросил я. Но удивлялся, скорее, собственной беспечности: уже одного взгляда на это место было достаточно, чтобы достать оружие.
Да, это был он, хотя годы, проведённые в тюрьме, сильно изменили его. То же сухое, жёсткое лицо, те же сухие, плотно сжатые губы. Но всё равно, даже несмотря на красноватый цвет лица, какой бывает у людей, подсевших на «чифир». Хотя, с другой стороны, у меня была совсем другая жизнь, в которой не было точек пересечения — даже в самом принципе, со старыми «друзьями». Такое бывает, с глаз долой — из сердца вон. А потом, встречаешь человека, он кидается к тебе, как к лучшему другу, жмёт руку: «О! Сколько лет, сколько зим!», а ты стоишь и с ужасом понимаешь, что когда-то знал этого типа очень близко и, возможно, даже делился с ним последним куском хлеба. С Аркадием у меня получилось то же самое. Даже, увидев его недавно, в ночном кошмаре, так детально, я бы всё равно не узнал его в этом человеке. В любой другой ситуации не узнал бы.
— Ну что, Яша, живём хорошо, дома строим, красивых женщин возим в дорогих автомобилях? Теперь вот рудничок собрался мой прикупить? Уж не на мой ли векселёк?
— Что-то ты попутал, Аркаша. Какой вексель — это раз. А во-вторых, извинись за непочтительные выражения. И убери пистолетик, что-то ты опустился, Профессор, своими руками мочить будешь, что ли? — Я не сводил глаз с преступника. Лицо его, по мере того как я говорил, менялось: кровь прилила к щекам, губы начали нервно подёргиваться, а глаза, напротив, будто оледенели. Но я продолжал — примерно тем темпом, с теми же интонациями, что говорил обычно Аркадий — быстро, монотонно, без пауз:
— Что, Аркаша, нет здесь Копылова и подружки его нет, чтобы подстроить убийство по пьянке из ревности? Теперь сам руки марать будешь? А паспорт ты зря с собой на такие дела брал, выронил — и всё, закрыли, как последний малолетка лоханулся. И ведь Генка тебе с Энска поздно позвонил, вот что бы козлу раньше не звякнуть, что две копии сделал Толик-то? А нет бы, и сам доставил и Толяна, и вексель, да под белы рученьки к тебе. А теперь ищи его, векселёк-то!
Аркадия перекосило. Казалось, ещё немного — и он забьётся в конвульсиях.
— Ты, падла! — заорал он. — Ты что, думаешь, я за тобой по горам мотался, чтобы шутки шутить? Здесь на руднике тебя пас, чуть сам кони не бросил, чтобы шутки с тобой шутить? Ты думаешь, я тебя убивать буду? Нет, я сперва корешка твоего на ленточки разрежу, а потом бабу твою сюда привезу