кочить до завала, то неизвестно, когда он выбрался на поверхность. В любом случае, при любом раскладе — раньше нас.
Внизу мелькали грязно-белые квадраты полей, расчерченные дорогами, крыши домов, зелёная кипень барнаульского бора змеилась широкой лентой, а я смотрел на снег, ещё плотно лежащий по опушкам и полянам леса, на голые, ещё не пустившие первый лист деревья, и в голове эта картина не накладывалась на, казалось бы, недавнее буйство охры и багрянца, не соединялась с вот только что бывшим вокруг осенним великолепием. Полгода, полгода просто вычеркнуло из жизни…
Глава десятая
И всё-таки Бог есть…
Я молился. Впервые в жизни молился Богу. Кем бы он ни был, пусть поможет! Молился всю дорогу, пока летели в Барнаул. И потом, когда ехали с аэродрома, арендованного у военной части, когда РИПовская машина неслась по Павловскому тракту, тоже молился. И хотя подсознательно был уверен, что не успею, беда случится, вид машин «скорой помощи» и милицейских газиков возле моего дома оказался последней каплей — меня будто бросили в котёл с кипящим маслом. Те несколько минут, пока Петька и Пал Палыч пытались докричаться до меня, я горел в аду, я умирал вместе с грешниками в расплавленной лаве, я жарился на сковородке… Мне показалось, что жизнь кончилась…
— Яшка!!! Яшка, да слушай же!!! — Ботаник хлопал меня по щекам. — Яш, да живы они, живы!
— Пётр Аркадьевич, пропустите врача, — спокойно попросил Пал Палыч. Он тоже был здесь, видимо, с самого начала, приехал с безопасниками.
Едкий запах привёл в чувство. Я хватал ртом воздух, а врач в синей медицинской куртке не убирал вату, пропитанную нашатырным спиртом, от лица.
— Всё… — Я встал, покачнулся. — Что с Аллой?
— В больнице Алла Леонидовна. И ребёнок тоже. Оба живы, — ответил Пал Палыч, затягивая на шее галстук — тоже переволновался, бедняга. Кажется, он до сих пор неравнодушен к Аллочке.
Безопасники не могли много рассказать, только то, что к их приезду соседи уже вызвали полицию и скорую помощь. Что произошло до приезда людей из концерна, я узнал позже. От жены. Меня к ней допустили на следующий день.
Она рассказывала монотонно, будто говорила о другом человеке, не о себе. Я не хотел слушать, не хотел, чтобы Аллочка заново переживала весь этот ужас, но она спокойно сказала:
— Яша, всё в прошлом. Прошло. И… мне, наверное, надо от этого освободиться.
— Алюсь, ты была права. Прости меня, мне нужно было рассказать о себе всё. Но вот тупо было стыдно. Не мог.
— Т-ссс… — она приложила к моим губам пальцы, останавливая. — Не надо, Яша. Не надо… Пусть всё так и останется — мы вместе, и мы появились друг для друга на свет, когда впервые увиделись в офисе. Ты помнишь, как это было?
— Помню. Такое разве забудешь?.. — ответил ей я и мысленно простонал: «Вот я дура-а-ак!..» Ведь только сейчас понял, почему Алла так разъярилась перед поездкой на рудник, почему собрала вещи и ушла от меня! Я же тогда в машине сказал, что наша жизнь друг для друга началась с того момента, когда мы с ней впервые встретились — едва ли не теми же словами, которые повторила сейчас она! А впервые увидели друг друга мы на том самом злополучном новогоднем корпоративе, после которого утром проснулись в одной постели. И хоть убей, я не помнил, как мы в ней оказались и что там вообще делали! И потом не нашёл ничего лучшего, как просто потихоньку сбежать, оставив ключи от своей квартиры на тумбочке. Э-эх…
Аллочка улыбнулась, а я, запустив пальцы в волосы, взъерошил их и виновато, исподлобья, посмотрел на жену:
— Так у нас всё-таки что-нибудь было тогда или…
— Или, — лукаво посмотрев на меня, она склонила голову к левому плечу, но тут же будто тень пробежала по её лицу:
— Яш… мне потом так страшно было… А сразу… я даже не поняла, что надо испугаться.
— Алюсь, может, не нужно?.. Потом…
— Нет. Надо. Иначе будет вот здесь, — она приложила руку к груди, — камнем… Понимаешь, я тогда полностью сосредоточилась на ребёнке. Чтобы не думать, что ты погиб… нельзя было так думать… Понимаешь, я всё это время, пока тебя не было, жила только ребёнком. Сосредоточилась на нём полностью, думала только о нём — чтобы не думать, что ты умер, что я никогда тебя больше не увижу. Чтобы не чувствовать себя виноватой каждый раз, как только вспомню, из-за каких пустяков разозлилась на тебя…
Алла отказывалась верить, что я умер. Она вернулась в дом на Невском проспекте и занялась ремонтом. Её зелёную «тойоту» знали на всех оптовых базах, где-то закупала шпатлёвку, то заказывала цемент, то выбирала обои. Алла сильно изменилась. Выражение её лица стало мягким, в глазах появился свет, какой бывает только у беременных женщин. Сын. У неё будет сын. Ей хотелось, чтобы этот ещё не рождённый ребёнок был счастлив. Она разговаривала с ним, и для неё тогда это был единственный важный собеседник. Жизнь вошла в колею, ни что не нарушало её размеренного течения. После ремонта некоторое время отвлекалась на интерьер, особенно тщательно подбирая мебель для моего кабинета…
Алла помолчала, подняла на меня усталые, припухшие глаза и, взяв стакан воды, отпила глоток. Осторожно поставила на прикроватную тумбочку. Я понимал, что ей нужно выговориться, выплеснуть весь ужас происшедшего, но не торопил её…
— Ты знаешь, Пал Палыч смотрел на меня, как на дурочку, — рассказывала она, а я ничего не мог с собой поделать, горло пересохло, в груди жгло, а на глаза, того гляди, навернутся слёзы. Я слушал её и с трудом дышал: синяки и ссадины на нежном лице сойдут, но душевные раны останутся… — Он был рядом, заезжал после работы, звонил постоянно, спрашивал, может, чем помочь, как я себя чувствую… А я себя нормально чувствовала. Правда-правда! Гуляла много, парк же рядом… Знаешь, Яш, я как-то успокоилась, что ли? Перестала спешить, нестись куда-то. Вот порой просто идёшь, смотришь вокруг — какие лица у людей, как они улыбаются друг другу, парами, семьями, в парке… с детьми… — и она, уткнувшись мне в плечо, разрыдалась.
— Аллочка, всё, всё прошло… — успокаивал я её, гладя по волосам, целуя в макушку. — Перестань, прости…
— Тебя-то за что прощать?.. — всхлипнула она, а я, зажмурившись, крепче прижал любимую к груди и не стал говорить, за что. Самому бы простить себя…
— Знаешь, Яш, я бы ни за что не отказалась от этих прогулок. И Пират… Он так радовался. Большой такой стал, умный… — Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. — Хотя ты прав был, из него действительно вырос крокодил, ростом мне по пояс.
Она говорила, тихо, спокойно, а я будто видел всё. Вот она на прогулке в парке, спускает собаку с поводка, и пёс несётся по снегу, зарывается в сугробы, потом возвращается к хозяйке и, громко лая, снова уносится вперёд…
— Ты знаешь, Яш, я сегодня проснулась просто счастливой. Так хотелось подольше поваляться в постели, потом приготовить что-нибудь на завтрак. Малыш толкался, я уже даже могла различить, когда он толкнул локотком, а когда ножкой. Но, уговорила себя встать с кровати. Всего-то и надо было — прогуляться до поликлиники и сделать анализ крови. Пират запрыгал, намылился со мной, но не возьму же я его с собой в больницу?
— Алла, а почему ты встала на учёт в муниципальную поликлинику? Не проще ли бы было в платной наблюдаться?
— Не знаю, может, и проще, — ответила она, пожав плечами, — но там у меня подруга работает, подумала, что будет лучше, если беременность будет вести человек, которого знаю, которому доверяю. А сегодня пошла анализ крови сдать. Что-то последние дни не очень хорошо себя чувствовала. Захожу в фойе, народу много, в основном пожилые люди. Старики, бабки, ворчали, выясняли, кто за кем стоит, бдели, чтобы, не дай бог, кто не подошёл к окошку регистратуры, минуя очередь. Я с трудом пробралась сквозь толпу и прошла в коридор, где располагалась лаборатория. Ты же знаешь, у нас в девятой поликлинике коридор в лабораторию сразу за регистратурой, а там не протиснуться. Я прошла, а дальше всё плохо стало. Люди смотрели на меня, даже показалось, с ненавистью…
— Кто последний на кровь? — громко спросила Алла, с тоской глядя на стариков, чинно сидящих на скамьях вдоль стен.
— А тебе кровь на сахар или общий? — поинтересовалась старушка в клетчатой кофте.
— И на сахар, и общий.
— Тогда занимай две. На сахар за мной будешь.
— Какая разница, всё равно в один кабинет, — попыталась протестовать будущая мать.
— Вот молодёжь! — возмутился старик в серой кепке, обрадовавшись поводу затеять скандал. — Мы, старые — и то две очереди занимаем!
Алла почувствовала, что ей совсем не хочется находиться в этом тесном коридоре и слушать доносящиеся со всех сторон рассказы о болезнях и немочах. Она молча повернулась и пошла на выход. Вслед понеслись реплики:
— Молодые, а наглые, нет бы, спросить по-человечески, глядишь, и пропустили бы…
— Вот перемрём все, так и будут поликлиники свободные…
— Да сейчас молодые-то гнилые все насквозь…
— Знаешь, Яш, мне хотелось повернуться и сказать, что есть в кого, с такими-то стариками, но в это время малыш шевельнулся. Я махнула рукой и поспешила к выходу, с трудом пробираясь сквозь толпу возле регистратуры. И вдруг очередь зашумела, заволновалась и будто отхлынула. Знаешь, так волна с берега сползает… Наверное, день был такой, нехороший день… В общем, получилось так, что я оказалась на самом краю свободного пространства и увидела двух стариков. Один из них грязно ругался и замахивался палкой на другого, немного постарше, но не менее озлобленного. Тот, что постарше, вдруг пошатнулся, схватился за сердце и упал. Народ заволновался, тут же появились врачи, но я как-то почувствовала, что старик умер. Второй дед… он стоял рядом… Он заплакал. Даже не опустил палку, и заплакал… Яшенька, я с трудом добралась до дверей. Мне показалось,