что вся жизнь сосредоточилась на этом маленьком пятачке возле окошка регистратуры… Я долго стояла на крыльце поликлиники и думала, что она вся, эта самая жизнь, состоит из борьбы за талончик к врачу…
— Алла… — Но она не могла остановиться, говорила и говорила, порой переходя на свистящий шёпот. Я налил в стакан валерьянки, добавил воды, но она отстранила лекарство. — Аллочка, надо успокоиться, выпей!
Она не стала спорить, приняла лекарство. Наконец, закончив рассказ, Алла уснула, а я, выйдя из клиники, закурил и, стоя под апрельским весенним солнцем, прокручивал перед глазами весь тот ужас, который ей пришлось пережить сегодня…
Выйдя из поликлиники, Алла вот так же, как я сейчас, немного постояла на крыльце, глубоко дыша. До дома ехать остановки четыре, но она вышла через две, решила немного прогуляться в парке. Смерть старика произвела на неё гнетущее впечатление. Она едва не расплакалась, но ребёнок снова напомнил о себе. Алла остановилась, прислушиваясь к своим ощущениям. Весь мир в этот миг перестал существовать для неё, все беды показались мелкими на фоне новой жизни, так громко и властно заявляющей о себе.
Малыш снова шевельнулся, будто уже сейчас старался поддержать мать, сказать, что он есть, что, несмотря ни на какие препятствия, он обязательно родится.
Алла улыбнулась, понимая, что именно так и будет, и это понимание прогнало тяжёлое чувство, что осталось после посещения муниципального заведения. Она медленно пошла по парковой дорожке. На лице появилось выражение счастливой безмятежности, что не покидала её последнее время, несмотря на моё отсутствие. Она так и не поверила, что я погиб.
В клинике, когда я вошёл в палату, она светло улыбнулась и прошептала:
— Яша… Яшенька, я тебя не хоронила. Не видела мёртвым и потому не хоронила — в своей душе…
Алла не торопясь прогулялась по парку, подошла к дому. Во дворе бесновался пёс. Он лаял и рвался с цепи.
— Ну, тихо, тихо. — Алла прошла на крыльцо, собака с рычанием кинулась за ней. — Да что с тобой, Пират? Проголодался? Ну, что ты, мошенник, миска ещё полная! И вода есть.
Она зашла в дом, оставив дверь приоткрытой — пусть немного проветрится. Потом прошла на кухню, открыла холодильник, достала банку молока — Пал Палыч два раза в неделю привозил ей деревенское, поставила на стол. Подошла к раковине, сполоснула руки, плеснула горсть холодной воды в лицо.
В спальне сняла одежду, небрежно бросила её на кровать, надела рубашку и, прежде чем застегнуть пуговицы, посмотрела в зеркало. Повернулась одним боком, другим, погладила круглый живот. Улыбнулась, подумав о том, что уже скоро родится малыш. Продолжая улыбаться, Алла взглянула в угол, где в большой коробке лежали маленькие вещички, купленные для ребёнка. И обомлела — коробка была открыта, белые распашонки, украшенные пеной кружев, валялись на полу. С окна опрокинут цветочный горшок, на белом детском белье отпечатался след мужского ботинка. Алла схватила с кровати халатик, накинула его поверх рубашки и, оглядываясь по сторонам, завязала за спиной пояс.
Погружённая в состояние рассеянной мечтательности, она многого не заметила. Только теперь девушка увидела и разворошённую постель, которую утром тщательно заправила, и собранные в кучу половики, и выдвинутые ящики комода.
А на улице заходилась лаем собака. Пират надрывался, рвал цепь.
— Кто здесь? — Голос охрип, и получилось тише, чем она думала. Алла прошла в зал, ещё не сознавая, что надо бежать. — Кто здесь?! — громче спросила она.
— Ну надо же, хозяйка появилась, — сказал кто-то неприятным, надтреснутым голосом.
Она резко обернулась и увидела Аркадия. Он стоял у дверей в зал и улыбался, но улыбка эта была совсем не доброй.
— Бумага где? — грубо спросил он и шагнул к ней навстречу.
— Какая бумага? — растерялась Алла.
— Ты мне здесь давай не зачёсывай! — закричал преступник. — Я тебя полгода, как чокнутый, пасу! Сука, где бумага, спрашиваю?!
— Не знаю, — успокоившись, ответила Алла. Ей вдруг подумалось, что этот неизвестный, ворвавшийся в её дом, похож на гиену, которая никогда не нападает на тех, кто выше ростом.
— Не ври, паскуда, — с Аркадия слетела вся его интеллигентность. Алла выпрямилась, расправила плечи и, взявшись обеими руками за спинку стула, твёрдо сказала:
— Если вам нужна какая-то бумага, то думаю, что следует поискать в кабинете мужа. Это на втором этаже.
— Какого мужа, дура?! — с присвистом, рассмеялся Аркадий. — Твоего мужа уже черви на руднике доедают!
— Врёшь! — закричала Аллочка и неожиданно для незваного гостя запустила в него стулом. С расстояния метра в полтора удар оказался сильным, это её и спасло — успела проскочить мимо, в раскрытую дверь зала.
Профессор кинулся к ней, но Алла оказалась проворнее. Она метнулась к двери и попыталась выбежать из дома. Аркадий успел поймать её на пороге. Он швырнул женщину назад, в дом. Алла упала и охнула, налетев животом на открытую дверь кухни.
— Где вексель? — прошипел Аркадий, схватив её за горло.
— Перестань, — взмолилась она, вдруг поняв, что жива только потому, что убийца пока не потерял надежду найти деньги, безумный блеск Аркашиных глаз не оставлял в этом сомнений. «Наркоман», — мелькнула в голове мысль.
— Сука, ты чё, мальчика во мне увидела?! Я кто, по-твоему, лох, да?! — Он размахнулся и ударил Аллу кулаком. — Где деньги, падла?!!
Алла почувствовала, как рот наполняется кровью, ноги подогнулись, она рухнула на колени, закрывая руками живот.
— Где деньги? — визжал Аркадий, совсем озверев. Где-то, краем сознания он понимал, что не увидит этой суммы, ставшей такой родной и желанной. Суммы, о которой он мечтал долгими, бессонными ночами в тюрьме.
— Убью, сука! — совсем обезумев, кричал он, пиная упавшую жертву. Она свернулась в комок и молилась, чтобы с ребёнком ничего не случилось. И вдруг до неё дошло, что если погибнет она, то малыша тоже не будет. Что-то случилось в душе, откуда-то взялись силы. Она ухватилась руками за ногу, которую он занёс для очередного удара, резко и неожиданно сильно дёрнула на себя. Аркадий потерял равновесие, перелетев через Аллу. Стукнулся об угол стола, банка с молоком качнулась и упала на голову подонка. Пока он приходил в себя, Алла вскочила и метнулась к двери. Ей хватило времени, чтобы скатиться с крыльца и рвануть карабин на ошейнике охрипшего от лая пса, спуская его с цепи.
На крыльце появился Аркадий.
— Убью…
Ответом ему был прыжок здоровенной беспородной собаки.
— Пират! — крикнула Алла. Она почувствовала, что теряет сознание и, собрав последние силы, сквозь наползающую пелену прохрипела: — Пират, фас.
Алла пришла в себя от острой боли в спине и резких звуков, похожих на выстрелы. Когда открыла глаза, то сразу не поняла, что именно видит.
На земле, рядом с ней, извивался и хрипел мужчина. Из разорванной артерии хлестала кровь. Его рука сжимала небольшой пистолет. Пират лежал рядом. Аркадий выпустил в него всю обойму, но пёс продолжал сжимать острыми клыками горло убийцы. Несмотря на пулевые ранения, он так и не разжал челюсти. Под ним тоже растекалось кровавое пятно.
Кровь была везде, и Алла не сразу поняла, что её халат мокрый не от крови Аркадия, а от её собственной. Резкая боль снова ударила в спину. Сильная схватка скрутила живот. Алла попыталась встать, но новый приступ боли свалил её с ног. Она заплакала, понимая, что случилось непоправимое. Боль накатывала волнами, и только когда ей показалось, что дальше терпеть невозможно, когда она страшно, по-бабьи закричала, боль отпустила. Стала тягучей и незаметной, перестала рвать её на части. Алла приподнялась и, будто раньше рожала, аккуратно обхватила ладонью появившуюся головку малыша. Она инстинктивно знала, что делать и через мгновенье маленькое тельце ребёнка лежало рядом. Женщина подняла его, прижала к груди и, покачивая, смотрела, как из него уходит жизнь.
Мальчик… Сын, о котором она так мечтала… Она смотрела на маленькое личико, на то, как малыш поднёс ко рту крошечную ручку. Малюсенькие пальчики были сжаты в кулачок. Он провёл им по лицу так, будто хотел протереть глазки, открыл ротик, пытаясь вдохнуть, и затих. «Малыш, наверное, был бы очень красив…» — почему-то подумалось ей. Она сняла халат, завернула в него трупик и, наклонившись, поцеловала младенца в лобик.
— Милицию!!! И «скорую», «скорую» срочно!!! — закричал кто-то, кажется, это был голос её соседки, но Алла продолжала сидеть на земле, никак не отреагировав на крик.
Она не плакала, нет, она качала младенца. Слёзы застряли где-то в душе, где-то далеко. Она смотрела на Аркадия, на его разодранное горло. На Пирата, который тихо рычал, так и не разжав челюсти. Слёзы не пришли на помощь, не выплеснулись из глаз, смягчая страшную боль потери.
Вместо Аллы заплакал Пират, он тихонько завыл, как собаки воют по покойнику, и затих. Сердце верного пса перестало стучать, будто последние силы ушли на этот надрывный вой…
Алла отделалась ушибами и синяками. Но её слёзы, её лицо в тот момент, когда она рассказывала, как едва не умерла сама, решив, что ребёнок мёртв, будут всегда стоять перед глазами. Если бы я мог, я бы убил Аркадия сам. Может, прощение и облегчает душу, или что там у нас есть, но… Пусть меня осудят, пусть напомнят строчки из Библии «не убий», но… но — мне плевать, если бы я сейчас мог, я бы убил Аркадия ещё раз.
К сожалению, нельзя убить память: чтобы быть добрым в этом мире, нужно очень много сил…
Но время лечит, медленно, но лечит. А когда в доме ребёнок, то процесс рубцевания душевных ран проходит быстрее — на себе убедился! Кто-то говорит, что молодые родители без бабушек уже через неделю падают с ног от недосыпания, но я в это не верю. Хотя обратил внимание, что малейшее кряхтенье малыша поднимает меня на ноги мгновенно. Вот хоть стреляй над ухом — буду спать, а стоит сыну завозиться