— Конечно, я думаю об этом постоянно, — успокоила его Лайма. — Мы все обсудим с тобой в ближайшие выходные.
Она спрятала телефон и хмыкнула. Болотов ревнует. Заговорил о дне свадьбы! Точно ревнует. У мужчины возникает желание удержать женщину, только если есть опасность ее потерять. В другое время он индифферентен, как удав, переваривающий кролика.
Лайма подобрала под себя ноги и принялась читать распечатки, которые дал ей Корнеев перед уходом. Неоатеисты позиционировали себя как серьезная социально-политическая сила. Их лидер, тип по фамилии Цыбучко, удивительно смахивал на обряженного в костюм поросенка — абсолютно лысый, короткошеий, с крохотными круглыми глазками и яростно вздернутым носом, похожим на розетку.
Лайма бегло прочитала его биографию, перевернула лист и уперлась взглядом в снимки цыбучкиных товарищей по партии. Их физиономии, словно специально взятые из одного с ним хлева, оказались такими же расплывшимися и неприятными. «Ничего удивительного, — подумала Лайма. — Все потому, что до руководства всякой партией люди добираются с помощью нечеловеческих усилий».
Лайма внимательно изучила основополагающие документы, которые разъясняли, зачем создана партия неоатеистов, с кем и за что она собирается бороться и к чему прийти. Все это было так утомительно, что Лайма незаметно для себя задремала. И проснулась от стука в дверь.
— Это мы, — донесся до нее знакомый густой бас.
Она так обрадовалась, что не смогла придать своему лицу подобающе серьезное выражение. Медведь с Корнеевым, сказать по правде, были рады не меньше, что застали ее и индусов в добром здравии. Медведь даже рискнул заглянуть в спальню Бондопаддхая.
— Боишься, что его вынесли через окно? — поинтересовался Корнеев, складывая вещи на журнальный столик.
— Мало ли, — туманно ответил тот.
— Может, не надо к нему входить? — испугалась Лайма. — Вдруг он спит голый?
— Ничего, я это переживу.
— Ты переживешь, а он нет, — хмыкнул Корнеев. — Впадешь в немилость, будешь сидеть в коридоре.
Медведь все-таки рискнул и проверил. Пророк спал, как младенец, вытянувшись поверх покрывала, и шевелил во сне пальцами ног — быстро-быстро, будто его щекотали.
— Сейчас выдрыхнется, потом всю ночь гулять будем, — предположил Корнеев, раскрывая на коленях плоский чемоданчик. — Хочешь посмотреть, чего мы достигли?
— Да, — обрадовалась Лайма. — И чего?
— Вот. — Он дождался, пока осветился экран, потом открыл файл и мотнул на него подбородком. — Смотри, тут изображен кинотеатр. Вокруг — жилые дома.
— А что это за пунктирные линии?
— Это траектории пуль, которые можно выпустить вот отсюда. И отсюда. И еще отсюда. Короче говоря, все подступы к этому хренову кинотеатру простреливаются со всех сторон. Если мы завтра повезем туда нашего приятеля, внутрь сможет попасть только его труп.
Лайма растерянно переводила взгляд с Корнеева на Медведя и обратно. Не было заметно, что те сильно расстроены. Зато она сама расстроилась безмерно: вот они и попали в ситуацию, когда ей как руководителю группы нужно принимать решение. Но какое?!
— У вас есть соображения? — на всякий случай спросила она очень спокойным тоном.
Таким точно тоном Лайма разговаривала с руководителем шахматного кружка, когда узнала, что он всю ночь оставался в здании Центра культуры вдвоем с молоденькой методисткой.
— Ну… Есть одно, — неохотно ответил Корнеев. — Тебе Иван расскажет, хорошо? А у меня тут… В общем…
Он склонился над своим компьютером, как над любимой девушкой, глаза его в последний раз осмысленно блеснули и почти мгновенно сделались марсианскими.
Не дожидаясь дополнительных вопросов. Медведь сказал:
— Мы подумали, что завтра вместо пророка нужно будет отвезти в кинотеатр кого-нибудь другого. Подставное лицо. Для проверки. Если подставной пророк проскочит, мы завезем туда настоящего.
Лайма некоторое время переваривала информацию, потом осторожно заметила:
— Но ведь этого другого могут убить.
— Ну да, — согласился Медведь. — Само собой. В этом-то вся трудность. Никто же не согласится участвовать в таком опасном эксперименте.
— Значит, этот вариант не годится, — заметила Лайма.
— Почему? Можно взять какого-нибудь типа… Такого — бэ-э-э! — мерзкого.
Лайма вытаращила глаза и несколько секунд смотрела на Медведя молча, потом сглотнула и сказала:
— Это плохой план.
— Но другого у нас нет.
— Может, загримировать.., пророка? — подумала она вслух. — Одеть его женщиной?
— Думаю, его все равно шлепнут. Он слишком смуглый. Почему я и предлагаю — взять кого-то вместо него. Из белого сделать смуглого гораздо легче, чем наоборот. Кроме того, наш пророк безумно гордый, сразу видно. Вряд ли он согласится вырядиться бабой.
— Значит, вообще не надо везти его на встречу с верующими! — неожиданно ожил Корнеев. — Ну его к черту, пусть всю неделю в гостинице сидит.
— Я уже об этом думала, — призналась Лайма. — Не получится. Нам четко сказали — гость должен остаться доволен своим визитом. Он приехал поднимать дух своих приверженцев, а мы его к ним не пустим! На что мы тогда годимся?
— Ладно… Мы с Жекой еще помозгуем, — неопределенно сказал Медведь.
Лайма посмотрела на него с подозрением. На секунду у нее промелькнула мысль, что они с Корнеевым уже что-то придумали. Но мысль ушла и забылась, потому что ее уже теснили другие, более насущные.
— Я тоже помозгую, — пообещала она. — Попробую что-нибудь предпринять. Только для этого мне нужно будет ненадолго отлучиться.
Медведь забеспокоился. Его внимательные глаза сделались темными, как сургуч.
— Отлучиться? — переспросил он, наклонив голову. — Надолго?
— Вернусь до полуночи. Я могу на вас положиться?
— Да, но я считал, что одному из нас необходимо выспаться.
— Спите по очереди, — отрезала Лайма.
Счастье, что она работала руководителем и без труда умела напускать на себя строгий вид. Когда Лайма разгуливала по Центру культуры с такой вот, как сейчас, физиономией, к ней никто не решался подступиться. Медведь тоже стушевался и больше не стал лезть к ней с вопросами. Лайма была этому безумно рада.
Встречу с таким человеком, как Игорь Государев, не перенесешь и не отложишь. Кроме того, она и сама была заинтересована в том, чтобы увидеться с ним как можно скорее. Чем больше проходило времени со дня исчезновения Сони, тем сильнее нервничала Лайма. Ну, выходные — ладно. Но потом прошел еще день, и еще…
Очутившись на улице, она почувствовала себя очень уязвимой. Так, наверное, могла бы чувствовать себя черепаха, лишившаяся панциря. Или рыцарь, снявший доспехи и неожиданно оказавшийся лицом к лицу с вооруженным врагом. Лайма двинулась широким шагом в сторону метро, и на глаза у нее неожиданно навернулись слезы. Как же так случилось? Согласившись на ужасную авантюру службы безопасности, она попала в неволю! Она больше не принадлежит себе. Ей надо постоянно поглядывать на часы и успеть вернуться до полуночи, как Золушке с бала. Только все это не ради прекрасного принца, а ради заносчивого индуса, который знать не знает о ее героизме. За что ей это? Чем она провинилась? Почему другие живут себе спокойненько и никто не заставляет их проявлять героизм?
Господи, как ей удается навешать на себя одновременно столько проблем? Удивительное качество, которым отличается вся ее семейка по женской линии — и бабка, и тетка.., и мать ее была такой же — всем помогала: кому надо, и кому не надо. Окружающие очень быстро к этому привыкли и постоянно ждали от нее поддержки и помощи. Она должна была все бросать ради них и их проблем. «Она и бросала, — подумала Лайма. — Мама очень любила людей. И меня тоже очень любила».
Мысль была новая и неожиданная. До сих пор Лайма всегда настраивала себя против матери, будто та провинилась перед ней — в том, что жила не так, и умерла непозволительно рано. А сейчас вдруг все показалось Лайме другим. Мать жила ярко, легко, весело… Может быть, то, что сама она ввязалась в дело государственной важности — вовсе не так плохо? Может, все наоборот? Ее ошибки, срывы, влипание в истории — это и есть настоящая жизнь? И в ней надо вариться с удовольствием, как луковице в кипящем котелке?
Лайма вдохнула воздух полной грудью. И почувствовала облегчение, несмотря на то, что на языке осталась приторная сладость автомобильных выхлопов. Так, размышляя о своем, она добралась до ресторанчика, где ее должен был ждать Игорь Государев. Или это она должна его ждать? Может, он специально опаздывает, чтобы подчеркнуть свою значимость?
Государев был талантливым исполнителем, песни писал для себя сам, и они немедленно становились хитами. Недавно его сольные концерты прошли в Кремлевском Дворце, он собирал полные залы и без устали гастролировал по стране. Со стороны он выглядел умным, стильным и слегка потасканным. На сцену выходил в светлых штанах и черной водолазке, держа гитару так осторожно, точно это его первенец. Его голос был приятным, песни красивыми и оригинальными, и Лайма с удовольствием слушала их в машине, когда разъезжала по делам. Но как, интересно, он поведет себя при встрече? Будет выпендриваться?
Государев сидел за небольшим столиком в центре зала в свободной позе, далеко отставив правую ногу, словно вот-вот собирался положить на нее гитару. Лайма подошла к нему решительным шагом и сказала:
— Добрый день, меня зовут Лайма Скалбе, вы назначили мне встречу.
— Привет, — поздоровался певец, подняв голову.
Окинул ее быстрым любопытным взглядом, после чего встал и подал руку. Лайма протянула ему свою, и он пожал ее крепко и дружелюбно. На его узком лице, похожем на морду доброго коня с крупными трепетными ноздрями, появилось внимательное выражение.
— Очень приятно познакомиться, — искренне произнесла Лайма. — Хотелось бы сказать, что Соня много о вас рассказывала, но… Она не рассказывала ничего. Я даже не знала, что вы — ее одноклассник.
— Соня — молодец, — похвалил он. — Вела себя с достоинством. Иной раз старые друзья бывают столь утомительны…