— Ну, — сказала она, хлопнув ладонями по столу. — Кажется, тебе пора. Мне тоже надо отправляться.
— Тебя подвезти?
— Нет, я с шофером. Николай Ефимович выделил мне личный транспорт. Приходится много ездить, смотреть помещения…
Тут Болотов обернулся и увидел Корнеева, который приплюснул нос к стеклу, сделавшись похожим на поросенка Хрюшу.
— Господи боже, что это?! — отшатнулся он.
— А! Это и есть мой шофер, — легкомысленно ответила Лайма. — Не может жить без руля. Очень переживает, когда приходится стоять в ожидании.
— Надеюсь, у него с нервной системой все в порядке? — пробормотал Болотов. Встал и сказал:
— Ну, если ты меня гонишь, я пойду. Скажи только, когда закончится твоя эпопея с поисками помещения? Я уже отвык ночевать один. Или ты специально, — он хохотнул, — разжигаешь во мне страсть?
— Давай созвонимся ближе к вечеру, — улыбнулась Лайма. — Тогда все и обсудим.
Болотов встал, нежно поцеловал ее в губы и пошел к выходу. Распахнул дверь на улицу и оказался лицом к лицу с Шаталовым. Шаталов для него был ноль, пустое место. Поэтому он преспокойно пропустил его внутрь и вышел, не оглянувшись.
Лайма вздрогнула. Надо же — ирония судьбы. Они столкнулись нос к носу: мужчина, от которого у нее мурашки по коже, и тот, за кого она собирается замуж.
Смешно, конечно, но Шаталов тоже оделся в бежевое. Его густые каштановые волосы были небрежно откинуты со лба, каменный подбородок подчеркивал жесткость взгляда.
Расторопный Бандерас бросился навстречу новому посетителю, но тот пресек его порыв на корню:
— Спасибо, меня уже ждут. — И прямиком проследовал к столику Лаймы.
— Геннадий, — выдохнула та, приподнявшись и снова упав на стул. — Это вы.
— Это я, — ответил Шаталов, усевшись на место, которое только что освободил Болотов. Поерзал и сказал:
— Чертово солнце! Нагрело стул, сидеть невозможно.
Лайма покраснела и, чтобы скрыть замешательство, спросила с вызовом:
— Так вы узнали хоть что-нибудь?
— Узнал. Узнал, что ни о какой Соне Кисличенко родственники Ники Елецковой никогда не слышали.
— Жаль, — пробормотала Лайма, на которую опять стало накатывать знакомое ощущение неконтролируемого восторга.
Господи, с чего она взяла, что хочет замуж за Болотова? Разве можно выходить замуж за одного мужчину, когда так сильно волнует другой? Черт с ним, пусть управляет ею. Она согласна.
Шаталов, не подозревавший о тех тектонических сдвигах, которые производил в ее мозгу и гормональной системе, сердито сказал:
— А теперь давайте повествуйте, кто такая эта ваша Соня Кисличенко.
На самом деле ему хотелось схватить Лайму за плечи и трясти до тех пор, пока вся информация не вывалится из нее, словно золото из волшебного барашка. Почему он решил, что она действительно переводчица и может обеспечить индусу алиби? А если она соврала? Он даже не знает, как ее по-настоящему зовут — Ольга? Лайма? Или какая-нибудь Катаржина? Он был знаком с одной полькой, Катаржиной, как две капли воды похожей на нее. Такой же красивой и несговорчивой. Только полька никогда его так не бесила. И он не обращал внимания на всякие мелочи — как она облизывает губы, барабанит по столу пальцами с аккуратными ногтями машинистки, кидает взгляд из-под ресниц — неожиданно, словно вонзает нож.
— Ну… — пробормотала Лайма. — Соня Кисличенко — моя подруга.
Шаталов изумился:
— Вы что, у нее не могли спросить, знает ли она Нику Елецкову?
— Не могла. Потому что Соня тоже исчезла. Еще до вашей Ники. Ее увезли в белом автомобиле с тонированными стеклами. В прошлую пятницу.
— Что?! И вы только сейчас мне об этом говорите?!
Он наклонился вперед, и Лайма заметила, что его широкие ноздри так быстро и мелко трепещут, словно в носу сидит стрекоза. Тогда она живо возразила:
— Мы с вами только вчера познакомились. Что же, я должна была сразу исповедоваться?
— Вы просто дура. В какие игры вы играете? Я уже жалею, что не рассказал о вас милиции. Сегодня же продиктую им номер вашей машины.
— Машина краденая, — парировала Лайма. — И вообще. Я вам все наврала. Я никакая не Ольга Удальцова, и видеть вас больше не хочу. Я думала, вы мне поможете, а вы только выспрашиваете. Зря я вас вчера поцеловала.
Она вскочила и собралась уходить. Однако Шаталов тоже встал и преградил ей дорогу.
— Это я вас поцеловал. — Она шагнула влево, он тоже шагнул влево. Она шагнула вправо, он повторил маневр. — И при условии, если вы не будете морочить мне голову, мы сможем это при случае повторить.
— При случае? — ахнула Лайма. — Да еще с условием? Нет уж, благодарю покорно. Целуйтесь с другими дурами. С меня хватит.
— Куда это вы собрались? Я вас не отпускаю. Выкладывайте все, иначе милиция будет здесь через пятнадцать минут.
— Идите к черту!
Она оттолкнула его двумя руками и рванула к выходу.
— У меня есть номер вашего телефона! — предупредил Шаталов.
— Он тоже краденый! — бросила Лайма через плечо. — И не забудьте заплатить по счету.
Чертыхаясь, он расплатился и ринулся вслед за ней. Однако тут на его пути встал Корнеев, надвинувший на нос темные очки.
— Спокойно, дядя, — сказал он, поигрывая мышцами. — Дама отчаливает, а вы ей не препятствуйте. И тогда ваша печень останется на привычном для нее месте. О'кей?
Шаталов отступил и засунул руки в карманы. Стервозная девица уже сидела в машине. Второй раз она уезжала в никуда, а он сердито смотрел ей вслед.
Роберт Агашкин открыл дверь, немедленно узнал Корнеева и отпрыгнул назад, словно в лицо ему полыхнуло огнем.
— Лаймочка! — В его голосе звучала укоризна. — Ты говорила, что придешь с другом!
— Это и есть мой друг. — Она ступила в коридор, заставив хозяина квартиры попятиться. — У нас очень-очень важное дело.
Перед этим она взяла с Корнеева двадцать пять честных слов, что он не будет ничего делать с бедным Робертом и позволит ей самой вытянуть из него все сведения, которыми тот располагает. Корнеев давал свои честные слова, но выглядел при этом, как кот Базилио, хитрый и коварный.
— Ну хорошо, — смирился Агашкин. — Проходите. Не обращайте внимания на беспорядок, я выполняю один важный заказ.
Они вошли в комнату, ступили на длинный ковер с затоптанным ворсом и замешкались, не зная, куда деться. Все сидячие места были заняты какой-то дребеденью: рулонами бумаги, линейками, пружинами, гвоздями, молотками, деревянными чушками и прочим и прочим. Были тут даже куча камней на газетке, отвратительно воняющая бутыль с зеленоватой жидкостью и ведро с обойным клеем. На диване лежал драный кот по кличке Палтус, злой и кусачий. Корнеев сказал: «Кыс-кыс», и кот приоткрыл амбразуры глаз ровно на миллиметр, чтобы поточнее прицелиться, если вдруг что.
Агашкин вбежал вслед за гостями и сказал:
— Такая интересная штука получается, вы не поверите! Основа конструкции уже готова, вот только я грузило не могу найти подходящее.
— Ты что, решил усовершенствовать удочку? — спросила Лайма.
— Тут другое! Меня дружинники попросили сделать орудие для обороны. Не холодное оружие, заметьте, а именно орудие. Чтобы не убило, но могло испугать бандитов.
— А при чем здесь грузило? — поинтересовался Корнеев, шныряя глазами по сторонам.
Вдруг этот тип действительно маньяк и удастся заметить что-нибудь любопытное? Что-нибудь, что позволит уличить Агашкина, припереть его к стене.
— Это будет нагрудный кастет, — азартно поведал изобретатель. — Хотите посмотреть?
Лайма собиралась отказаться и уже открыла рот, но Корнеев ее опередил.
— Конечно, хотим. Еще бы! Нагрудный кастет? Вероятно, что-то потрясающее. Раз кастет нагрудный, он, стало быть, находится на груди?
— Вот именно! — возликовал Агашкин, смахнув с носа упавшую прядь волос. — Какой бандит ожидает подобного подвоха?! Поскольку теперь лето и жарко, я пристроил его под легкий жилет на «молнии». Иначе, конечно, его не спрятать. Люди, смотрите сюда!
Агашкин встал посреди комнаты, и его светлое, улыбчивое лицо покрылось румянцем удовольствия.
— Если я ме-е-е-едленно расстегну «молнию» на жилете, ничего не случится. Видите?
Он сопроводил свои слова длинным движением руки, уводя металлическую «собачку» вниз. Лайма и Корнеев смотрели на него во все глаза. Агашкин снова застегнулся до самого горла и радостно закончил:
— Но если я дерну «молнию» резко, то — р-р-раз! — он дернул, — враг получит мощный удар в грудь!
Из-под «молнии» совершенно неожиданно для зрителей выпрыгнула огромная металлическая пружина с острым концом и, покачиваясь, зависла в воздухе, перпендикулярно агашкинскому телу. Вероятно, пряталась она в некоем подобии коробки, привязанной к его груди двумя эластичными ремнями.
— Браво! — восхитился Корнеев и пару раз хлопнул в ладоши. — Почти так же гениально, как третья рука комиссара Жюва.
— А эта штука должна проткнуть бандита насквозь? — изумилась Лайма. — Или как?
— Нет-нет, — принялся объяснять Роберт, поспешно освобождаясь от изобретения. — Она должна его оттолкнуть от жертвы нападения. Я же сказал — это кастет. Просто недоделанный.
Корнеев решил, что Агашкин и сам слегка недоделанный. Хватило пятнадцати минут, чтобы он уверился в его невиновности. Тогда, в аэропорту, он не сумел в нем как следует разобраться, но сегодняшнего представления было достаточно. У этого типа есть сдвиг, но не в ту сторону. Маловероятно, что в разгар изобретательской горячки он охотится за женщинами на большой белой машине. Кстати, откуда ему взять эту машину? Что-то не похоже, чтобы у этого чуда-юда водились денежки.
— На конце пружины будет груз, — продолжал объяснять Агашкин. — Я возьму какую-нибудь штуковину, засыплю свинцовой стружкой, залью эпоксидкой и прилажу к ней. Конечно, кастет будет слегка выпирать, но что поделаешь? Жизнь дороже, верно? Вы когда-нибудь были дружинником? — обратился он к Корнееву.
— Никогда, — с чувством ответил тот.