– Что, что я могу сделать?! – изумленно переспросила Лайма, опуская трубу фитилем вниз. Но получить ответ не успела.
Фитиль, подожженный одним из японцев, догорел. Внутри загадочного устройства раздалось подозрительное шипение, и из отверстия на другом конце трубы, как из сопла ракеты, рванул огромный сноп искр. От неожиданности Лайма едва не выронила ее из рук – и тут же поняла, что имел в виду японец. Реактивная сила приподняла ее в воздух и отбросила на другой конец площадки, в то время как сама труба продолжала изрыгать непрерывный поток огня. Не в силах справиться с японским чудом техники, Лайма беспорядочно носилась по площадке и, время от времени печально вскрикивая, подлетала вверх. Огненная струя хлестала во все стороны и рисовала в воздухе замысловатые фигуры.
Ни японцы, ни тем более Корнеев явно не рассчитывали на такой эффект. Возможно, они ожидали от русской женщины богатырской силы и выносливости. Но русская сила на сей раз уступила японской изобретательности, и бедным музыкантам приходилось вместе с Лаймой скакать по двору и уворачиваться от огня. Корнеев попытался было спрятаться в углу, но страшное творение восточного разума добралось до него и там. В итоге компьютерщик тоже был вынужден присоединиться к огненному шоу. Словно гигантский пасхальный заяц, он отчаянно прыгал вокруг площадки, потому что Лайма то и дело норовила подпалить ему ботинки.
Наконец собравшись с духом, он стал продвигаться в сторону напарницы. После нескольких неудачных маневров ему удалось поймать Лайму, которая только что устроила маленький пожар на голове японского флейтиста. Совместными усилиями Лайме и Корнееву еще некоторое время удавалось выдерживать напор гигантской петарды. В пылу схватки они перевернули ее фитилем вверх, но огненные струи все равно никак не желали становиться слабее и теперь проносились высоко над головами японцев.
В этот момент из подсобки театра вышли покурить на улицу двое рабочих. Люди в экзотической одежде с криками, скачущие в струях огня, их не очень удивили.
– Как зажигательно репетируют, – лениво сказал один. – Аж страх берет.
А второй опасливо крикнул:
– Эй, ребята, может, надо чего?
– Огнетушитель сюда! – из последних сил прохрипел Корнеев. – А лучше два!
Рабочие оказались сметливыми и быстро приволокли огнетушители, которыми были густо увешаны стены Летнего театра. От мощных струй пены никому ускользнуть не удалось.
– Респекто, респекто! Мородцы! – Мокрые японцы одобрительно кивали Лайме и Корнееву, которые так и стояли все в пене, вцепившись в прогоревший фейерверк. Вдруг один из них поднял глаза на стену и издал удивленное восклицание. Второй замолк и уставился на сложный узор, который Лайма выжгла на стене во время своего поединка с петардой.
– Это есть иероглиф «любовь», – наконец сказал один из музыкантов.
– Вы – сенсей, – сказал второй и низко поклонился.
– Значит, вот как выглядит любовь… – задумчиво пробормотал Корнеев, разглядывая залихватскую черную загогулину на кирпичной стенке.
Разъяренная Лайма принялась ожесточенно отряхиваться, сверкая глазами. Однако ее внимание неожиданно привлек неизвестно откуда взявшийся крючконосый японец, которого раньше здесь не было. Он решительно подошел к своим соплеменникам и стал, бурно жестикулируя, что-то им говорить. Те отвечали не менее оживленно. Вероятно, обсуждали историю с фейерверком. Один из рукавов рубахи крючконосого задрался, обнажив необычную татуировку в виде сплюснутого ромба, перечеркнутого по вертикали. Именно в этот момент он обернулся, перехватил взгляд Лаймы и неуловимым движением одернул рубашку.
– Пора смываться, – быстро шепнула Лайма Корнееву. – Видишь того парня? С ним явно что-то не так. У него на запястье татуировка, а на пальцах нет нескольких фаланг. Если я не ошибаюсь – это классический якудза. Интересно, зачем он здесь?
– Ты думаешь, это те, кто нас интересует?
– Не знаю. Понаблюдай за ними, они ведь сейчас на фуршет должны отправиться. Если, конечно, у них нет других феерических планов. А мне уходить отсюда надо, и побыстрее, пока эти самураи между собой общаются. Побегу выяснять, куда двинул после собрания Мельченко. Может быть, на общей теперь для нас с ним ниве народной музыки удастся познакомиться с ученым-химиком лично?
Личные контакты были коньком Лаймы. Несмотря на свою требовательность и недотрожливость, в некоторых случаях она цинично пользовалась своей красотой, чтобы завязать разговор или привлечь к себе внимание.
– Давай беги, я прикрою, – мужественно согласился Корнеев.
Но ускользнуть незамеченной ей все-таки не удалось: пробравшись через здание театра и выбежав на улицу с противоположной стороны, Лайма неожиданно наткнулась все на тех же японских дудочников, которые под предводительством крючконосого тащили с собой остатки сгоревшего фейерверка. Однако на сей раз они на Лайму даже не взглянули – видимо, были сурово наказаны за свою художественную самодеятельность. Зато японец с татуировкой, проходя мимо, бросил на нее злобный взгляд и процедил сквозь зубы: «Канга!»
Лайма не знала, как переводится это слово, но судя по выражению лица говорящего, явно ничего хорошего оно не означало.
Высокий плотный мужчина вышагивал по комнате, сверкая глазами. Он относился к разряду тех людей, которые унижают всех и вся просто потому, что чувствуют свою силу. У него были близко посаженные глаза, налитые холодной яростью, и выдающийся подбородок, разделенный глубокой ямочкой на две дольки.
– То есть ты хочешь сказать, что мы приехали за сотни километров в этот вонючий город просто для того, чтобы вежливо попросить: «Дяденька, отдайте нам бумажки, Христа ради!» Да? Ты именно это хочешь мне сказать?
Он внезапно остановился и в упор уставился на довольно молодого парня, сидевшего в низком кресле. У парня было неприятное худое лицо, бегающий взгляд и наголо выбритая голова. С такой внешностью его могли без проб утвердить на главную роль в каком-нибудь сериале «Отморозки-3».
В комнате находился еще один человек – огромный «шкаф» с тем безразличным взглядом, который появляется только на «грязной» работе. Он неподвижно сидел на кожаном диване и никак не выражал своего отношения к происходящему. Атмосфера в комнате между тем накалялась.
– Что ты мне тут лопочешь: не хочет разговаривать! Отказывается встречаться! Бросает трубку! Еще скажи, что он грозился в милицию обратиться. Придурок! Зачем вообще тебя послали этим заниматься? Тебе только ларьки громить да школьниц в подъездах пугать!
Высокий достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб. Потом подошел к журнальному столику, взял бутылку минеральной воды и долго пил. Все это время в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь угрюмым жужжанием мух, атакующих окна. После короткой передышки экзекуция возобновилась:
– Тебя подняли, дело доверили. А ты – ты же все завалил. Не можешь поговорить с человеком серьезно, убедить его так, чтобы он принял твое предложение; вали сшибать мелочь у метро, а в серьезные дела не лезь!
Молодой человек молчал и внимательно выслушивал оскорбления – видимо, в данном случае это была единственно возможная тактика.
Наконец высокий стал выдыхаться.
– Чего молчишь, дятел? Стукни уже своей пустой башкой по дереву! Как ситуацию исправлять думаешь?
Бритый, почувствовав, что гроза миновала, поерзал в кресле и неожиданно высоким голосом запричитал:
– Да что вы, я за дело готов жизнь положить. Я не все успел до вашего приезда организовать. Это пока разведка была – как он отреагирует на новое предложение. Н у, и вообще на наше появление в Чисторецке. Это он в Москве заартачился, а здесь у нас серьезного разговора еще и не было – на завтра планировал. Край – на послезавтра. Я знаю, как сделать, не сомневайтесь – все нам отдаст, падаль!
– А дружбаны его, наследники всякие? – успокаиваясь, спросил высокий.
– Этих вообще спрашивать не будем, – зло ухмыльнулся бритый. – Пусть он сам с ними договаривается. А не договорится – мы их немного поучим, чтобы сговорчивее были. Они – не проблема.
– Ты не очень зубы скаль! – вновь завелся высокий. – У тебя каждая следующая минута – проблема. Думай, как решить задачу, и думай быстро – у тебя есть дней пять. Максимум – неделя. Я останусь здесь, проконтролирую. Не справишься – отправлю вокзальные сортиры чистить, понял?
– Все сделаем, – подобострастно отозвался молодой человек. – Не сомневайтесь! Не справлюсь – можете стрелять. Антоха, скажи! – впервые обратился он к сидевшему на диване «шкафу».
Тот издал короткое ворчание.
– Ты Антоху попусту не дергай, – запыхтел высокий, – он свое дело знает и где надо тебя поддержит. Ты предложение сформулируй правильно, чтобы отказа больше не было, понял?
Бритый в ответ лишь подобострастно закивал головой.
Лайме пришлось приложить некоторые усилия, чтобы обнаружить Мельченко, который ворковал с какими-то дамами в фойе Летнего театра. Дамы были празднично наряжены и кокетливо позвякивали браслетами, сережками и бусами. Над ними стоял ядерный гриб парфюма, от которого у проходящей мимо Лаймы едва не склеилось дыхательное горло.
Мельченко явно собирался уходить, и командиру группы «У» пришлось признать, что, связавшись с японцами, она допустила тактическую ошибку. Ученый-химик наверняка на машине, а она-то без колес! Какая же получится слежка? Телефон местной фирмы такси уже был занесен в ее телефонную книжку, но вызвать машину она вряд ли успеет.
Однако Григорий Борисович отправился в институт пешком. Лайма хорошо его понимала – погода была чудесной, солнце заливало мир ярким светом, в буйной зелени бульваров щебетало, стрекотало и каркало все, что имело голос. Лайма двинулась вслед за Мельченко, держась на приличном расстоянии, но не теряя из виду его плотную фигуру.
Ученый шел бодро, закинув пиджак на плечо, и глазел по сторонам. Без сомнения, он направлялся в сторону института. На всякий случай Лайма позвонила в таксопарк и вызвала машину к институтской стоянке. При этом настроение у нее капитально испортилось. Вот сейчас они достигнут КПП, Мельченко скроется внутри, и ее слежка ничем не закончится. День пройдет впустую. Что она будет делать дальше? Отсутствие четко поставленной задачи страшно ее раздражало. «Побродите по городу, засветитесь на фестивале, оглядитесь по сторонам, – говорил Тагиров. – Держите ушки на макушке».