– Я страшно беспокоюсь за нашего подопечного. Попробую увести его в ресторан и там распотрошить как скумбрию, – сказала Лайма. – Если, конечно, он согласится со мной пойти… В любом случае вы оба не спускайте с него глаз. Как бы дело не обернулось, понятно? Иван, ты у главного входа. Жень, а ты будешь следить за ним с близкого расстояния.
– Я с него и так глаз не спускаю, – проворчал Корнеев. – Совершенно напрасно потерял столько времени. Мельченко все равно сидел в жюри. Лучше бы я послушал записи из института…
– Потом послушаешь, – резко бросила Лайма. – И что значит – напрасно потерял время? Мы с Иваном сначала выступали, потом сидели среди участников, выходили за призом на сцену и контролировать Мельченко не могли. А что, если бы он встал и ушел из ложи жюри? Кто бы за ним следил? Ты, пожалуйста, не расслабляйся, а держи ушки на макушке. Я видела, что ты из зала на некоторое время смылся, нервничала.
– Я не просто так смылся, – тотчас надулся Корнеев. – Я тоже думал о том, как бы Мельченко случайно не ускользнул. Вы в курсе, что в этом здании есть служебный вход? А я в курсе. На этом служебном входе четверо охранников стоят. Пока вы выступали, я смотался туда и все устроил. Показал им корочки начальника отдела по борьбе с терроризмом и под большим секретом сообщил, что на одного из членов жюри фестиваля оказывается давление. Чтобы они были начеку и никого не выпускали из здания без особой проверки.
– Молодец, – похвалила Лайма. – Если бы у тебя было личное дело, я бы занесла в него благодарность.
– А что ты будешь делать с Мельченко после ужина? – неожиданно заинтересовался Корнеев, подняв одну бровь.
– Не волнуйся. Как только мне придется придумывать, что делать с мужчиной после ужина, я сразу выйду на пенсию. И прошу вас, ребята, – с нажимом сказала Лайма, – обращайте внимание на мобильные звонки. Если сидите в засаде, переводите телефоны в режим вибрации. Я не хочу в самый ответственный момент оказаться без связи.
Красочный и веселый гала-концерт подходил к концу. Музыканты отрывались по полной программе, причем, отыграв в театре, они перемещались на набережную и играли уже там. Народ же веселился от души: люди танцевали прямо в зале, в проходах, в фойе и на улице. На набережной реки и перед огромным телеэкраном вообще творилось нечто, напоминавшее бразильские карнавалы.
Праздник активно входил в свою завершающую фазу, в то время как члены жюри продолжали пить шампанское и глотать тарталетки. Но вот наконец и они потянулись к выходу, и Лайма велела членам группы «У» занять свои позиции. Иван отправился на улицу, караулить главный вход, Корнеев присоединился к какой-то балагурившей неподалеку компании, а сама она с соблазнительной улыбкой на губах встала так, чтобы Мельченко, выйдя из зала, сразу же ее увидел.
Он, конечно, увидел, и на лице его появилось особое глупое выражение, которое свойственно только ученым сухарям, которых втягивают в романтические отношения.
– Григорий Борисович, – сказала Лайма шоколадным голосом и, шагнув навстречу, взяла его под руку. – Я знаю, в каком ресторане мы будем сегодня ужинать. Столик на двоих, плавающая в чаше свеча, запах орхидей…
– Мы же в Чисторецке, а не в Риме, – удивился Мельченко, нервничая. – Здесь нет ничего приличнее, чем «Корчма кота Базилио». А в этого кота, знаете, мне не особо хочется вас вести…
– Я сама поведу вас, – пообещала Лайма, уверенная в том, что Мельченко вскоре позабудет об антураже.
И вот тут-то началось!
Сначала, словно гриб из-под земли, прямо возле них вырос Синюков. В руке у него была сложенная пополам бумажка, которую он держал двумя пальцами, как вредное насекомое.
– Вот, Григорий Борисович, вам просили передать.
– Кто? – помрачнел Мельченко, принимая записку. – Кто просил?
– Какие-то личности. Неприятные, скажу я вам. Один такой крепкий, морда непроницаемая. А второй худощавый и рыжеватый. На третьего я внимания не обратил.
Ни слова не говоря, Лайма протянула руку, выхватила бумажку из рук Мельченко и быстро развернула, пробормотав:
– Неужели кто-то еще покушается на ваше свободное время?
Записка была на английском, и в ней говорилось: ««Прямо сейчас, или все произойдет без тебя».
– Фу, я ничего не поняла, – соврала Лайма обиженно.
Мельченко, который протянул жадную длань вслед за своей собственностью, обмяк от облегчения. Быстро пробежал глазами записку и облизал губы. Лайма сразу же крепко взяла его под руку, и тогда он затравленно огляделся по сторонам.
– Идемте, Григорий Борисович, вы обещали!
И тут же, словно по мановению волшебной палочки, на пути новоиспеченной парочки возникла… Зоя Борисовна Кузяева. Ее лицо выражало массу эмоций, которые, перемешавшись, явили миру образец ехидного возмущения:
– А! Вот ты где, котик-пушистик! – сказала она зловещим голосом, обещавшим котику-пушистику выдранные усы и пару клочьев шерсти.
«Это я неудачно спровоцировала сцену, – подумала Лайма, прикидывая, что делать. – Не отдам свою добычу, и баста».
– Здравствуйте, Зоя, – радостно сказала она и похлопала глазками. – Вам очень идут эти бусы.
– Мне все идет, – рявкнула Кузяева, подступая к онемевшему Мельченко вплотную и буравя его взглядом. – Ты что, воды в рот набрал? Может быть, вы от него отцепитесь, наконец, милочка?
– Мне с ним уютно, – коротко ответила Лайма.
И тут увидела Беседкина с огромным букетом полевых цветов.
– Лайма, я здесь! – воскликнул Афиноген и распростер объятия так широко, как будто Лайма в них уже неоднократно падала. – Иди же ко мне, моя любимая!
– Боже мой, кто это? – спросила Кузяева, выпучив на Беседкина глаза.
Тот выглядел потешно. Грудь колесом, волосенки взъерошены. Хорошо пошитый костюм тщетно пытался нащупать фигуру и озадаченно висел на худосочном теле. И вообще у Беседкина был вид поросенка, возомнившего себя матерым кабаном.
– Любовь всей моей жизни! Моя красавица!
– Афиноген, ты насмотрелся романтических комедий, – сердито ответила Лайма, продолжая крепко держаться за Мельченко.
– Но я люблю тебя! – воскликнул Беседкин. – Я жить без тебя не могу. Не могу и не буду! Если ты не согласишься стать моей, я взорву этот театр к чертовой матери!
– Ты скрытый пироман, – возмутилась Лайма. – Я не знаю, как тебя вообще выпустили после того, как ты нашпиговал взрывчаткой целый дворец бракосочетаний.
– Даже закон снисходителен к истинно влюбленным!
– Кто это? – опять спросила Кузяева, раздражаясь.
– Архитектор из Москвы, – ответила Лайма.
– Вы уверены?
– Абсолютно. Как повар уверен в своей тушеной утке.
– И нечего держать ее под руку, как будто у вас есть права! – Топнув ногой, Афиноген ткнул Мельченко в нос васильками. – Оставьте мою невесту в покое!
Григорий Борисович чихнул и отпрянул, а его локоть ускользнул у Лаймы из рук. В фойе тем временем ввалилась новая поющая, пляшущая, хохочущая и топочущая толпа народу с улицы. Вместе с ней ворвался дух праздника, лета, солнца и радости. Словно бурный дождевой поток, толпа налетела на них и легко, словно конфетные обертки, смыла и унесла к в неизвестном направлении и Кузяеву, и Беседкина. Разлапистый букет еще некоторое время всплывал над головами, а потом исчез из поля зрения. Но что самое ужасное, Мельченко тоже исчез! Произошло это так быстро и так внезапно, что Лайма сначала даже не поверила своим глазам. Она вертелась на месте, вставала на цыпочки и зорким взглядом обводила людей, но и Мельчено, и Кузяева испарились – словно их и в помине не было!
Оставалось надеяться, что Корнеев не оплошал и успел сесть Мельченко на хвост. Хотя надежда была слабой. Сама-то она вообще держала ученого под руку – да не удержала! Продолжая вертеться в мощно бурлящей толпе, Лайма неожиданно наткнулась на Синюкова: тот смешно приплясывал вместе с девушками, которые подбадривали его улыбками и хлопками.
– Где Мельченко? – крикнула она прямо ему в нос. – Куда он подевался?
– Ушел через служебный вход! – прокричал в ответ Синюков и махнул рукой в сторону. – Туда, туда! За ним явился тот здоровяк, что записку передавал. Практически силой его увел. Наверное, хотел подружиться!
– А здоровяк – это гость фестиваля? – продолжала допытываться Лайма, которую тоже пытались заставить танцевать и прыгать. Чтобы ее оставили в покое, она несколько раз вильнула туловищем и дрыгнула ногой.
– Да откуда ж я знаю? – пожал плечами Синюков. – Да у нас гостей столько, что в глазах рябит!
«Там четыре охранника, – лихорадочно соображала Лайма, пробираясь через гомонящую толпу. – Их предупредили, что одного из членов жюри могут вывести через служебный вход против воли. Надеюсь, охранники были начеку. А у главного входа дежурит Иван. Он Мельченко не упустит!»
Но когда Лайма выбежала через служебный вход на улицу, она никого там не застала. Вернее, не застала охранников. Возле густых кустов тянул сигаретку какой-то тип в рабочей спецовке.
– А охранники где? – накинулась на него Лайма. – Почему никто за входом не присматривает?
– Дык… Убегли они, – сразу же затоптав окурок, доложил тип. – Там драка началась, на аллейке, их и вызвали.
– Всех четверых?!
– Так драка же не шуточная, я вам доложу. Грозила беспорядками. Синюков распорядился…
– Ах гадина безрогая! – выпалила Лайма. – Везде успевает распорядиться! Вы тут двух мужчин не видели? Один здоровый такой, а второй лысый, в очках.
– Видел, – неожиданно признался тип, вытерев ладони о штаны. – Они на лодке уплыли, вон туда, – и он махнул рукой в сторону реки.
Летний театр стоял на полуострове и был соединен с набережной перешейком со специально оборудованной пешеходной зоной. Сюда же архитекторами был сориентирован и главный вход. А служебный вел к реке, окружавший Летний театр с трех сторон. Недолго думая, Лайма продралась через кусты и очутилась у воды. Свесилась через парапет и приложила руку козырьком ко лбу. Никакой лодки на горизонте не наблюдалось.