Что скажешь о постановке вопроса повествования? Стараешься ли обозначить проблему как можно раньше – в первом абзаце, например, – или… дайте мне сначала разогнаться, привыкнуть к героям, а опасности оставим третьей или четвёртой странице?
Е. А. Да, я всё-таки за то, чтобы проблематика произведения появлялась как можно раньше. Во вступлении, прологе. Если этого нет, пропадает целостность произведения. А я за целостность. Чтобы было понятно: вот это про войну, это про любовь, это про страшных монстров и т.д. Никто не мешает соединять темы и даже жанры. Любовь может быть и в фантастике, а военная проза – запросто уйти в хоррор. Но основная тема произведения, а также стиль, манера изложения должны идти сквозь него красной нитью. Чаще всего это относится к романам, но и в рассказах случается. Хотя, казалось бы, рассказ. Он же короткий. Однако в рассказе на двадцать тысяч знаков автор половину текста описывает природу, потом его герои говорят неизвестно о чём. На последних страницах появляется мертвец, о котором раньше вообще ни слова. Бывает, что авторы заигрываются со стилями. Допустим, большая часть романа выдержана в серьёзных мрачных тонах, а ближе к концу появляются хиханьки-хаханьки и чёрный юмор. Атмосфера ломается, и роман превращается в пародию на самого себя. Я считаю, так быть не должно. Чем раньше задаёшь проблему, тем лучше.
Мне могут возразить: а как быть, например, с произведениями с нелинейным и лихо закрученным сюжетом? Да точно так же. Взять хотя бы детектив. Там может быть сколько угодно сюжетных поворотов и твистов, но он всё равно должен оставаться детективом, романом об убийстве или каком-то другом преступлении. Так же и всяческая контркультура, постмодернизм, андеграунд, антироманы и т.д. Это всегда произведения о чём-то. Читал как-то «Кровь электрическую» Кэндзи Сиратори – совершенно безумный киберпанк, из которого не понял вообще ничего. Но проблематика и темы идут с первых страниц. Ну, насколько я их понял.
Гораздо интереснее, когда автор предлагает читателю подумать. Мой любимый пример – уже упомянутый «Шум и ярость» Фолкнера. По сути это роман в повестях, у каждой свой отдельный герой и собственный взгляд на события книги. Автор не говорит напрямую, раскладывает по тексту подсказки для читателя, чтобы тот сам выстроил общую картину. И уже по первой главе можно сказать, о чём книга. Кстати, гораздо интереснее потом перечитывать именно первую часть. Так же работают «Сердца в Атлантиде» Кинга. Очень хорош в этом Джордж Мартин в «Песни льда и пламени». При всей критике это идеально выстроенные в плане повествования книги. Ни одной лишней детали, всё работает на сюжет. Отсюда и рождается множество домыслов и фанатских теорий.
Как ты работаешь со сценами насилия? Насколько они нужны для хоррора? И если их не избежать, как глубоко ты их прописываешь? Бывало ли такое, что приходилось останавливать себя, потому что получилось «слишком жестко»?
Д. К. Верная постановка: если не избежать… А я всячески избегаю. Не потому, что считаю, что сцены насилия не нужны хоррору, а потому, что нужны не везде и не всегда. Насилие ради насилия – это пошло. Кровавые образы должны преследовать определённую цель: показать на контрасте чёрную душу героя (человечества); усилить напряжение будущей развязки; обрамить идею; в конце концов, сгустить до предела атмосферу безысходности и страха. Прибегаю к ним изредка, как к инструменту, когда интуитивно чувствую: надо.
Но не упиваюсь ими. Констатирую. Стараюсь сделать их анатомически достоверными. Ищу небанальные сравнения. Осторожно шагаю от предложения к предложению – в подобных сценах легко переперчить; я говорю не о чрезмерном эффекте воздействия на читателя, а о риске скатиться в китч. И всё равно имею «стопор» – глубоко не спускаюсь. А если речь идёт о детях – обхожу, опускаю занавес… Насилие над детьми (скрупулёзно описанное и празднично поданное) – запретная для меня тема. Не могу такое писать, не могу читать (а когда приходится, долго соскребаю осадок).
Приходилось ли останавливать себя? Не припомню. Обычно не переступаю черту, за которой тошно от написанного.
Давай поговорим о режимах повествования. Точке зрения и времени. Самый популярный тип: повествование от третьего лица в прошедшем времени. Повествование от первого лица подразумевает более глубокое погружение в мысли героя, чувства, использование речевых черт – это плюс; из минусов – невозможность сместить фокус на других персонажей, охватить некоторые события. Повествование в настоящем времени, особенно в романах, быстро утомляет читателя, если, конечно, ты не читаешь Рэмси Кэмпбелла или Питера Уоттса. Повествование в будущем времени или от второго лица – вообще редкий зверь, скорее форма для литературного эксперимента.
Какую позицию выбираешь ты? Как используешь фокализацию? В чём видишь достоинства и недостатки разных режимов? Ломаешь ли иногда четвёртую стену, чтобы обратиться к читателю напрямую?
Е. А. Да, мне ближе, как ты сказал, классический способ – прошедшее время от третьего лица. Как по мне, этот приём даёт больше возможностей. Здесь я не ограничиваюсь одним персонажем. Могу перепрыгивать между героями, раскрыть мир, обстановку, антураж. Повествование от первого лица использую крайне редко. И мои герои в таких произведениях... в них много меня самого. Особенность такой подачи в том, что автор в какой-то мере ограничен своим героем, его видением. Но в то же время автор может открывать мир вместе с персонажем. Это интересно.
Насчёт ломания четвёртой стены. Я никогда не пользовался этим приёмом. Из того, что читал, очень хорошо использовал это Михаил Булгаков в «Мастере и Маргарите». Когда проводил «экскурсии» по дому литераторов, довоенной Москве, заходил в гости к персонажам, погружал читателя в быт эпохи. Мол, за мной, читатель! Очень интересно обыграл такой метод Владимир Короткевич в романе «Христос приземлился в Гродно». Автор, он же рассказчик, не увлекается игрой в достоверность, не скрывает, что он человек из двадцатого века и рассказывает своим современникам легендарную историю из века шестнадцатого. Получается, что мы читаем в таком случае некое историческое фэнтези, на ошибки и анахронизмы в котором можно закрыть глаза из-за ненадёжности рассказчика. Что-то похожее было у Гоголя в «Тарасе Бульбе».
Я придерживаюсь принципа: фантастика должна быть реалистичной. То есть фантастический или хоррор-элемент в произведение должен быть встроен таким образом, чтобы читатель безоговорочно верил в то, что могло случиться только так и никак иначе, как бы странно это ни звучало. Как ты добиваешься реализма в хорроре и фантастике?
Д. К. Всё просто. Реализму и уделяю основное внимание. Описываю жизнь, живых людей. Пытаюсь предугадать их реакцию на ирреальное (фантастическое, потустороннее). Фантдопущение/хоррор-допущение надо встраивать в канву аккуратно, а не обрушивать на голову и устраивать вокруг него пляски. Следует помнить, что это лишь условие, которое придётся учитывать. Городок, в котором поселился вампир. Колыбельная, которая убивает. Это всё очень интересно и здорово, но основы и законы нашего мира в остальном не изменились. Да, в мире появился изъян, трещинка. Мы помним об этом. Но героям по-прежнему надо есть, спать, ходить в туалет. Они любят и ненавидят, плачут и смеются. Если я не могу поверить до конца в этот изъян/трещинку, то во время работы меняю её в голове на что-то реальное: вампира превращаю в маньяка, а колыбельную – в оружие.
Работая над романом «Этика Райдера», я представлял не пришельцев (я не верил в пришельцев), а абстрактного врага, захватчика, Человека-В-Маске. Это наложило свой отпечаток на роман. Мы с Лёшей выкинули вступительную главу, рассказанную от лица пришельцев, и больше не использовали данный фокус; наоборот, в одной из кульминаций сделали возможным допущение, что всё произошедшее – только в голове человечества. Олди отметили это на романном семинаре в Партените, где разбирали «Этику Райдера», и высказали верную мысль: замени пришельцев на сирийцев – ничто не изменится. Дмитрий Громов и Олег Ладыженский также филигранно обозначили идею романа: «Бойся данайцев, дары приносящих». Но я писал о другом. (Это к вопросу об идеях, точнее, об их поиске автором и читателем.) Я писал о дружбе и о том, что «человек человеку волк», двух полюсах одной идеи. Пришельцы (злые люди) всего лишь работали на эту идею.
В одном из интервью на вопрос: «Какую книгу вы взяли бы на необитаемый остров?» Станислав Лем ответил: «Одну? Только одну? Наверняка это была бы очень толстая, мощная книга по философии». И назвал конкретную: «История западной философии» Бертрана Рассела, в которой автор доходит до препирательств с категоричным Платоном. Лема выводили из себя категоричные люди, он называл их опасными. Отсюда у меня два вопроса к тебе. Какие три книги (расширим список) ты взял бы на необитаемый остров? И как относишься к людям, которые не принимают во внимание чужую позицию, дискутируют только сами с собой?
Е. А. Три? Только три? Ладно, надо подумать. Пусть это будут те книги, которые я могу назвать самыми любимыми на данный момент. Это «Тихий Дон» Шолохова, «Конармия» Бабеля и «Чевенгур» Платонова. Каждую я могу читать много раз, с начала или частями, и всё время открывать что-то новое. С ними на необитаемом острове мне точно не будет скучно.
По поводу людей – тут дело такое. Мне кажется, что дискуссии мало к чему приводят непосредственно их участников. Если два умных, взрослых, самостоятельных и самодостаточных человека поспорят о чём-то, то вряд ли смогут переубедить друг друга. Скорее всего, они разойдутся, и каждый останется при своём мнении. Зато для свидетеля (случайного или нет) этот спор может быть полезным. Он выслушает аргументы обеих сторон, взвесит все за и против и сделает свои выводы.
Совсем другое – когда человек слушает и слышит только себя. Это уже не отстаивание собственного мнения, а навязывание его другим. Допустим, мы с тобой посмотрели фильм. Мне он понравился, тебе нет. У каждого на это есть причины. Но я не буду доказывать тебе, что этот фильм хороший, как и ты мне, что он плохой. Но всегда найдутся те, кто будет. Таких людей я не понимаю. А иногда они вызывают во мне и вовсе негативные чувства.