а вековечные же несправедливости.
Соня и Лева именно поэтому получались невольными пленниками заключенного союза, как бы пешками в распоряжении ферзей, которые и сами с возрастом должны были неминуемо поменять свой шахматный ранг, перейти в разряд ладей и слонов и посылать вперед уже других, таких же пешек. Многие до и после Сони именно так и жили. И хранили себя, даже если было невыносимо трудно и не по-человечески тяжело. И Лева к такому еврейскому подвигу и подвижничеству был готов, по крайней мере, внутренне. Его не страшила и нищета, лишь бы среди привычного круга, ведь еврею не так зазорно быть бедным и несчастливым, как просто не быть евреем. Главное, делать вид, что все хорошо, даже если все непроизносимо плохо. Лева по этим правилам и играл, приходилось играть и Соне. Вот только Лева делал это совершенно естественно и без особого напряжения, легко мирясь с темной стороной предписанной ему жизни, потому что логически был воспитан так, чтобы существовать как бы в будущем своего народа. А в настоящем от него, мелкого звена необозримой цепи, требовалось только выжить. Не то Соня. Правила игры, навязанные ей, так и остались чужими правилами, потому что в руке, их прививавшей, не имелось самого главного качества и условия – любви. А без этого условия все требуемые от Сони поступки казались нагромождением нелепостей, недосягаемых в понимании. Они принимались на веру, в которой не было ни доверия, ни стремления в этой вере жить. И оттого роль Сони осталась всего лишь только ролью, но такой, где не случается перерывов или антрактов, ролью, что либо обречена срастись с кожей своего исполнителя, либо попросту может угробить психически или физически самого актера. В этом и состояла главная трагедия всего следующего Сониного бытия.
Москва. Шереметьево-2. 1993 год. 2 декабря.
Инга тащилась с двумя чемоданами к таможенному контролю. Тележек было не достать, очередь на досмотр была километровая. Но Инга предусмотрительно прибыла в порт за четыре часа до объявленного в ее билете рейса и теперь не сомневалась – контроль успеет пройти вовремя.
Она ехала на вечное поселение на далекую мировую помойку человечества, издавна принимавшую почти любые общественные отбросы и толпы кающихся непонятно в чем неудачников. Туда, в заокеанские дали, как в сточную канаву истории, стекались наивные чудаки, мечтавшие об Эдеме и Авалоне, охваченные ужасами войны беженцы, фанатичные религиозные кликуши, ведомые анабаптистскими ересиархами, авантюристы всех мастей, охочие до легких денег, голодающие крестьяне, безработные пролетарии, политические импотенты, не способные даже ответить за право говорить свободно на собственной родине и потому с удовольствием ищущие халявы на чужой. Мечтатели и беженцы, однако, скоро и часто возвращались восвояси, одни – не найдя не то что Эдема, а и ничейного яблока, другие – оттого, что ужас заканчивался, как и прогнавшая их война, и надо было просто ехать домой. Авантюристы либо гибли, либо пополняли собой бурлески пенитенциарных заведений, попросту говоря, тюрьмы, либо богатели и составляли уже ядро и цвет американского общества. Поборники «истинного» Слова Божия на всю катушку беспрепятственно морочили головы и пожинали мзду. Политические импотенты, в силу неизлечимости их недуга, плакались на несправедливости, как и прежде, но теперь их никто не слушал, хотя и не «сажал», и непонятно было, что хуже, а избранная ими «свобода» показывала кукиш в виде трущобного бытия и пособий. Крестьяне так и остались крестьянами, переименовав себя для порядка в фермеров, а пролетарии если не сидели без работы, то вполне могли заработать на кока-колу и профсоюзные взносы.
Чемоданов у Инги было ровно два, маловато для такого кардинального переезда, но ей казалось – и того чересчур. Будто бы бессмысленно везти в новую жизнь старое барахло и будто бы обрубая концы. Денег ей не удалось собрать много, и контрабанда валюты ей не грозила. Украшения, какие были, Инга честно внесла в декларацию, в спешном порядке унося ноги из страны. Куча денег у нее сразу ушла на билеты и взятки для ускоренного получения визы, из фирмы многого выкачать не удалось. Опасно было дать понять Идолищу, что собирается она уносить ноги, да и «Кристина» к тому времени пришла в упадок. Как и предвидела Инга, покровитель ее Будяков грохнулся что было силы оземь после того, как снаряды танковой артиллерии весело и пушисто разнесли белоснежный фасад «опоры демократии», изрядно подпортив его цвет, и всем оппозиционерам стало солоно.
А в последние полтора месяца Инга вынуждена была искать безопасного пристанища в полузабытом и удивительном месте. В доме Шимы Катлера. К тому времени Анфиса Андреевна сделалась уже полноправной супругой Семена Израилевича, и хотя встретила она Ингу на пороге с удивлением и без поддельного даже энтузиазма, на проживание пустила. Опасаться ей, законной жене, можно было уже не столь сильно, а Инга к тому же предложила щедрую плату за постой и подарила лично Анфисе Андреевне красивый золотой браслет змейкой. Дела Катлеров в последние годы шли не блестяще. Шима по-прежнему содержал торговлю, приватизировав небольшой продуктовый магазинчик, где некогда начальствовал. Но и его осаждали конкуренты и рэкетиры, не давали вздохнуть свободно, душили налоги и проверки, а помощи попросить было не у кого. Прежний его полуродственник и кредитор Мотя Гончарный не поверил на слово своей бывшей любовнице, не дождался перемен. В Одессе он более не проживал. Нет, он не эмигрировал, Инга неправильно поняла, пояснил Шима. А в Одессе его дорогого Моти не было потому, что его вообще не было на свете. Гончарный умер от обширного инсульта еще в девяностом году летом, в одуряющую жару, прямо на толкучке, когда перетаскивал, как всегда, на своем горбу сумки с товаром. Просто упал и не встал более. Легкая смерть. Значит, жил хорошо.
Инга от известия о смерти Гончарного неподдельно расстроилась. Хоть и не собиралась она использовать старый запасной аэродром, но он все же существовал в ее заднем уме, а теперь с кончиной Патриарха тот отходной шанс накрылся. И зябко было от ощущения безнадежно пустого места, откуда уже никто не придет к ней на помощь.
Катлеру она лишних подробностей не раскрыла. Сказала только, что собирается отбыть из России, что все уже продала и всем запаслась, даже билет забронировала. Надо лишь дождаться визы. А поскольку и с жильем пришлось расстаться, вынуждена просить его и Анфису Андреевну о небескорыстном гостеприимстве.
Шима Катлер ее решение и хлопоты одобрил:
– Я бы и сам уехал, да вот Анфиса не хочет ни в какую. А в чем разница? Что здесь, что там. В Америке хоть не стреляют без причины.
– Ну да, ври больше. Уже половина нашей мафии к ним переехала. И у них стреляют, – тут же выступила с возражением Анфиса Андреевна. – У меня здесь дочь и два внука, вот что здесь. Квартира и работа, магазин этот, гори он синим пламенем. И голодными, слава богу, не сидим, даже холодильник новый купили. А ты говоришь, какая разница. И по-русски говоришь. А там по-английски надо. А ты, Шимочка, английский знаешь?
– Не знаю и знать не хочу, – покорно согласился Катлер. – Но вот мои детки и внуки все там. Несправедливо получается.
– Почему это несправедливо? – изумилась с полной откровенностью Анфиса Андреевна. – Твои детки в Израиле живут. В этом, как его, главном, в Тель-Авиве, как будто. Так ты же в свой Израиль не поедешь, там жарко, а у тебя давление и стенокардия. И то сынок твой, Мишка, не очень и устроился. Сколько раз у тебя денег просил, а ты посылал?
– Ну, посылал. А только все равно молодежь на Запад стремится. Вот и Инга наша уезжает, – Катлер указующим перстом ткнул в будущую эмигрантку. – Кстати, Инночка, а чего ты, в самом деле, там забыла?
Инга, конечно, про Идолище распространяться не стала – мало ли, Катлер напугается, да еще откажет в убежище. Сказала ему другую сторону своей правды, тоже настоящую:
– А надоело все. Биться о чужие запертые ворота. Но, думаю, и в Америке просто не будет. Зато в Лос-Анджелесе у меня подруга. Хорошая, близкая. Вроде устроена. Она позвала, я и подумала, попытаю счастья там, раз здесь кривая не вывозит.
– Тебе бы замуж, за человека хорошего, – вздохнула Анфиса Андреевна, – глядишь, дурь бы и выветрилась из головы.
– Легко вам говорить, замуж. А где его взять, хорошего человека? Куда ни плюнь – или бандит, или подонок, или алкаш! – в раздражении откликнулась Инга. Она считала Анфису Андреевну женщиной преглупой, и оттого ее совет показался Инге бабским и пошлым.
– Это оттого, что вы, нынешние, большой кошелек с большим человеком путаете, а после на жизнь жалуетесь. Вам любовь без рубля и не любовь. А ты потерпи, жизнь-то и переменится. Умные да правильные, глядишь, и в люди выйдут, кикиморы и лешие повыведутся или прибьют друг дружку. Нельзя так быть, чтобы вынь и положь, ни за что и сразу.
– Вы, Анфиса Андреевна, пустяки говорите. А я уж, хватит, заждалась. Теперь сама возьму, что мне нужно. И без человека обойдусь. За тем и еду.
– Да разве ж за этим ездят? Коли здесь не вышло, так, думаешь, в другом месте поднесут? А вообще это дело не мое, – вдруг остыла и спохватилась Анфиса Андреевна.
– Вы мрачно на жизнь смотрите. Вот сами увидите через несколько лет. Приедете ко мне в гости и увидите, за чем еду и что возьму, – немного и свысока ответила Инга.
– Да ты через пару лет, если свое выгрызешь, о нас и не вспомнишь, – как неопровержимую истину сказала свои слова глупая Анфиса Андреевна.
Инга, конечно, не через пару лет, а тут же, как распрощались в аэропорту, так о Катлере и Анфисе Андреевне тотчас позабыла.
Ее сейчас беспокоило совсем другое. Инга еще раз проверила замки и ремни на чемоданах, следуя умному совету, совсем неказистых. Чтобы грузчики не позарились. Хотя больших ценностей в чемоданах не имелось, но и остаться на первых, самых тяжелых порах вовсе без вещей было бы ужасно. Достала из сумки паспорт и вложенные в него билет и декларацию, чтобы сразу подать таможенникам и не отвлекаться уже на постороннее. Главное, дотянуть до регистрации, сдать багаж – и все, после паспортный контроль, и гуд бай, Москва! Следующая остановка Франкфурт-на-Майне, пересадка. Впереди оставалось еще человек десять, Инга со строгим лицом стояла в очереди, готовилась. И вдруг откуда-то, со стороны, услыхала голоса, знакомые и абсолютно сейчас невозможные. Будто из потустороннего мира. Но голоса были и звучали, и Инга невольно обратилась в их сторону.