ам с пепси. И пил эти самодельные коктейли Брокко непременно залпом сразу до дна, но никогда больше четырех стаканов. От одного вида потребления им этих напитков собеседников передергивало до дрожи. Кроме Инги. Ей все равно было, чем угощаться, а пиво она не любила. И тоже пила вместе с Брокко ликеры, хотя и без пепси-колы, а по-дамски, глоток за глотком.
Сорвино, как обычно (по отношению к приглашающей стороне), явился с получасовым опозданием. Это тоже было своего рода традицией. Если встреча происходила по инициативе самого Брокко, то тут уж он являл свою особу тютелька в тютельку. А иначе, словно давал понять, кому надо больше, тот и едет и ждет. И плевать ему было на принципы уважения к боссу или клиенту, он даже собственному хозяину представал пред светлые очи только так. И тот давно смирился и признавал за ним эту привычку, которую не потерпел бы ни от кого более и ни за что.
Брокко никогда никому не угрожал, не нападал первым. Инга даже не могла его и представить в кулачной драке или пьяной потасовке. Сорвино и самые крамольные свои делишки обставлял таким благопристойным и солидным образом, словно торговал барыши и заключал сделки в башнях Уолл-стрит. Только смысл его речей и поручений, которые Сорвино предлагал или, напротив, брал на себя, носил часто зловещий характер. Инга имела с ним общие интересы уже не в первый раз. Еще с того раннего периода начала ее процветания в Майами, когда ей пришлось легализовать украденные два миллиона. Именно Сорвино ей и помог, а позже выручал и просто советами, однако никогда не бывшими бесплатными. Но советы Брокко того стоили. Он же и переправлял через своих людей некоторые ее деньги в офшоры и в лондонские банки, портил за плату кровь недогадливым конкурентам, был единственным посредником между Ингой и его таинственным шефом, чье имя не произносилось благоразумно вслух. И не кто иной, как Брокко, вывел ее на Джо Реймара, отрекомендовав, как подходящего человека в городской земельной комиссии.
Как раз некоторые совместные ее предприятия с Сорвино, с согласия его верховного босса, и не нравились Косте совсем. Хотя он, конечно, и не подозревал до конца, в чем именно эти предприятия состоят. А сама Инга и не намеревалась ничуть сообщать о них подробности. Ни к чему Косте было и знать, что через их «Наташу» фиктивно проходят некие таинственные средства от партий оружия, предназначенные для инсургентов Перу и Колумбии. Инга снимала за то совсем небольшой процент, но как бы остальное требовала в виде определенного рода услуг. Отчего Брокко Сорвино и проникся к ней чуть ли не приятельским уважением. И он ценил личные, взаимные «дружеские» одолжения превыше сухого расчета в наличности: ты – мне, я – тебе, – и разошлись, как в море корабли. Хотя внешне был с Ингой часто нарочито грубоват или даже порой позволял себе говорить ей гадости. Но и эта черта, по мнению Брокко, только обозначала его приязнь и доверительность отношений. Худо приходилось как раз тем, кто испытывал на себе наигранную до издевательства вежливую холодность в речах Сорвино. В большинстве случаев это было приговором.
Инга нисколько не боялась Брокко. Совсем наоборот, ни с кем прежде ей не было так легко сговориться, как с этим неопределенного происхождения гангстером. Инга не терпела цветных, Брокко ненавидел гринго и вообще любых белых. И каждый знал об антипатиях соседа. Но они оба как бы давали понять на расстоянии и без слов: только для тебя я делаю исключение, но это не значит, что завтра мы вместе будем крестить детей, при всем взаимном уважении. Костю же Святой Брокко просто никогда не замечал и даже не всегда считал нужным здороваться. Так было и на этот раз. Сорвино бросил короткое «Хай!» для Инги, скорчил рожу Косте, заказал свой ужасный ликер и тут же перешел на испанский.
– Вот это и есть мое дело, – завершила Инга свой краткий рассказ о способе решения постигших ее неприятностей. – Ты удивлен, что я готова пойти на такую крайность?
– Тоже мне крайность. Да за наши дела в Перу тебе могут свернуть башку скорее, если я, конечно, не буду глядеть в оба. Вот когда в прошлом ты согласилась на ЭТО мое предложение, да, я, Господь мне свидетель, признаться, был удивлен. А старый дурень Менлиф уже пустяки для такой женщины, как ты, Инесс. И я здесь вижу определенную и хорошую логику. На твоем месте я поступил бы совершенно так же. Только гораздо раньше по времени. Ты жалостлива к людям, Инесс, и ты не прихлопнешь назойливой мухи, не попытавшись сперва выгнать ее за дверь.
– Шутишь? Думаешь, это нормально избавиться от старика только из-за его собственного упрямства? – спросила Инга как бы между прочим. Хотя мнение Сорвино ее приободрило.
– Он стоит между тобой и твоими законными желаниями. И по доброй воле не хочет отойти. А ты не можешь ждать. Значит, это нормально. Или, если бы Менлиф был молод и красив, твой заказ выглядел бы более гуманным? Придурок оставит состояние своим детям и избавит их от необходимости терпеть его выходки. Ты выиграешь деньги, а наш общий друг Джо – место. Гробовщики получат хороший контракт на погребение. А его покойная женушка обрадуется встрече на том свете, если, конечно, Господь определит старину Менлифа в одно с ней место. А самого Менлифа навсегда перестанут мучить подагра и геморрой. Так что, все в выигрыше. И не разводи бабские нюни. Жаркое ты давно уже приготовила. Глупо беспокоиться о том, нужен ли к нему соус.
– Но все же лучше, если произойдет несчастный случай. Инфаркт, падение с лестницы, солнечный удар.
– Это обойдется тебе намного дороже. Но, как хочешь, твои доллары, значит, и желания твои – прежде всего. Могу утопить его в бассейне. Выйдет красивая картинка. Что скажешь?
– Жуть какая. Старикашка, которого топят живьем. А он барахтается изо всех сил, глотает синюю хлорную воду, глаза вылезают из орбит от удушья. Бр-р-р!
– Тебе бы проповедовать в воскресной школе о святых великомучениках! Хочешь, устрою? Патер Корнелий будет не против. Только с чего ты взяла, что я стану топить его, как матушка-фермерша – новорожденного котенка в жестяном ведре? Ребята вырубят старикана аккуратно, словно тот споткнулся о бортик, свалился в беспамятстве и утоп в собственной придворной луже. Могу подключить к делу и малютку Лорейн. Говорят, Менлиф обожает цветных девочек. Тогда все станет еще проще. Со службой спасения и искусственным дыханием рот в рот. Правда, репутация старикана окажется сильно подмоченной с ним вместе.
– Это было бы смешно, – вдруг развеселилась Инга, представив себе подобную ситуацию.
– А я скажу. Хорошо, что тебе смешно. Значит, мы договорились. Детали – уже не твое дело. Все обойдется в двадцать тысяч. И это только для тебя.
– Пятнадцать. И это тоже только для тебя, – попыталась торговаться Инга. Она, наверное, была единственным человеком во всем Майами, который нарочно осмеливался возражать Святому Брокко. Но Инга даже не задумывалась об этом. И может, именно потому Сорвино позволял ей многое.
– Двадцать. Это последнее слово. Впрочем, могу опустить до девятнадцати девятисот. Уж так и быть, купи себе пару лишних трусиков, – пошутил Сорвино, и этим дал понять, что тема закрыта окончательно.
– Ладно, пусть двадцать. И ты заплати за выпивку, – тоже поддержала благоразумно шутку Инга. – Но только не тяни. Вдруг Менлиф и впрямь назначит торги.
Все вышло именно так, как и обещал Сорвино. И недели не прошло, как над телом новопреставленного утопленника Менлифа прочли «и когда пойду я долиной смертной тени». Только малышку Лорейн едва было не упекли в каталажку за занятие проституцией. Но после очень скоро выпустили под залог. Лорейн куда как понравились ее фотографии на первой странице многих бульварных газетенок, и говорили, будто бы добрую часть гонорара за работу малютка спустила на скупку чуть ли не половины их тиража. А Джо Реймар сразу же после похорон подписал для «Наташи» требуемое разрешение. Аренда на 99 лет, с правом строительства и последующей перепродажи. Все на круг обошлось фирме в три миллиона долларов под банковский кредит.
И лишь Костя ходил словно в воду опущенный. Будто это его, а не беднягу Менлифа искупали с летальным исходом, и вот он теперь – живой труп. Инге от этого было тяжко и не по себе. Хотя эти «трудности» с Костей выходили далеко не первыми в их отношениях и, как подозревала Инга, далеко не последними.
Когда Костик Левин, бывший опальный агент, еще только прилетел из Лос-Анджелеса на новое место и за новой жизнью, он тогда уже ожидал совсем иного. Костик наивно думал и полагал, что приехал непосредственно к Инге, как к любимой им девушке, которой и будет отныне служить защитой, опорой, и что научит ее и образумит, как далее жить честно. С такими-то деньжищами это вполне было возможным. Инцидент с продажей дома в Силверлейке Костя рассматривал как печальный эпизод, может и вправду вызванный только страхом за будущее и надеждой вчерашней эмигрантки твердым и окончательным образом обеспечить себя. А потом, конечно, Инга ничего подобного себе уже никогда не позволит, и даже ее станут непременно мучить угрызения совести. И они покаются вместе, дадут клятву не отступать от законов божьих и человеческих, и потом поженятся, и, может, скоро родят детей. А он, Костя, затеет легальный бизнес с недвижимостью, голова у него на плечах имеется и варит неплохо, а Инга каждый день станет встречать его на пороге их пряничного домика, и из кухни будет сладко пахнуть пирогами. И дети выбегут кричать: «Папа! Папа!» Примерно такую лубочную картинку и рисовал для себя Костик Левин еще в самолете и вполне верил в ее воплощение в реальном времени. Он ошибался настолько ужасно и катастрофически, во всем абсолютно, что не мог и представить себе всю степень собственного заблуждения.
Оттого игрушечный мир его вымысла и рассыпался так же легко, как картонный пейзаж, собранный из разноцветных пазлов. Инга совсем не шутила с ним в Лас-Вегасе. Она действительно искала себе знающего дела компаньона, но отнюдь не мужа, и не нуждалась ни в чьей опеке. Напротив, как только Костик узнал свою надуманную будущую жену поближе, так быстро и понял, что упертая твердость характера его любимой даст кому угодно тысячу очков вперед. Что у нее свои цели и планы, и она даже не собирается с ним делиться этими планами до конца. Будто стальной, мощный локомотив, который мчится без удержу вперед, допуская за собой лишь ведомые на привязи вагончики. Костя и стал таким вагончиком. Он работал подле и для своей любимой, он часто спал с ней в ее отличной квартире, ему даже иногда позволялось остаться на уикенд. Но на этом было все. Как только в первый раз он заикнулся просто пока о совместном проживании, то в ответ ему был дан такой пренебрежительный смех, что моментально Косте стало ясно – ничего подобного Инге от него не нужно. И это окончательно. Он пробовал еще дуться, его утешали, как маленького. И Костя от утешений чувствовал себя полным дураком. Но ничего не мог поделать, и некуда было ему деться. Ингина упрямая сила и полное отсутствие в ней морального внутреннего закона, как ни странно, еще сильнее приворожили к ней Костю честолюбивым желанием образумить синеокую красавицу. Теперь он, однако, ставил перед собой и дополнительную цель, и делал это вынужденно – хоть как-нибудь уберечь свою рискующую напропалую подругу если не от себя самой, то хотя бы от будущего