– Ты пожалеешь об этом, Инесс. Не знаю, что ты затеяла, но ты пожалеешь об этом непременно. Такие, как мы с тобой, не умеют жить и охотиться стаей.
– Когда-то я могла и даже была у этой гончей стаи за оленя.
– Значит, это была не ты. По крайней мере, теперь это не ты. Я тоже когда-то давно был добродушным маленьким тапиром. Это просто такой кабанчик, живущий в родных моих местах. И очень долгое время позволял отрезать от себя по кусочку на жаркое и радовался чужой сытости. Но знаешь что? Дело в том, что у каждого из нас, в отличие от оленей и волков, тапиров и ягуаров, может быть по две или даже по три шкуры. Одну ты сбрасываешь прочь, а то, что остается, совсем на тебя не похоже.
– И ты думаешь, что в новой шкуре мне будет не по себе? – тревожно спросила его Инга.
– Нет, Инесс. Я думаю, что твои шкуры уже закончились. И та, что на тебе, – последняя.
Тогда они разошлись, больше ничего не сказав по этому поводу, но Инга запомнила прощальные слова Сорвино, хотя и не хотела. И прощаться с ним не хотела тоже. А думала, что, когда придет ее время, она отбудет совершенно по-английски и даже ничего не оставит Брокко на память. Ни записки, ни послания на автоответчике, ни сувенира. Нарочно, за то, что этот чертов негритос пророчил ей беду. И еще оттого, что пусть думает – Инесс завтра вернется, и они еще поохотятся вместе.
Москва. Улица Бориса Галушкина. 12 февраля 1999 г. После 19:15 вечера.
Внутри квартиры было непривычно тихо. Только зашелестел в лицо холодный с мороза воздух. С чего бы это Соне пришло в голову выстуживать комнату, и это при хворающем Димке? Но, может, так оно и лучше, ведь необходимо же проветривать, успокоил сам себя Лев Романович, захлопывая торопливо входную дверь, чтобы не образовался опасный сквозняк. Но вот что странно. Если Димка спит, а на кухне – свет, то где же, спрашивается, его жена Соня? Обычно, когда он переступал порог, ее безмолвное лицо выглядывало в кухонный проем, а на нем мгновенно отражалась вымученная улыбка. И это были очень неприятные секунды всего Левиного существования. Потому что под самое горло его петлей захлестывала совесть, и каждый раз он тут же в этот миг непременно давал себе обет, что назавтра уж обязательно принесет этой синеглазой, обожаемой им женщине добрую весть. Каким способом жалкий младший менеджер по продажам сможет этого добиться, Лева не знал, но искренне и до боли где-то в области сердца все равно давал такой зарок. И пытался развеселить обреченное личико жены игривым нарочито вопросом «чем мамочка будет кормить папочку?» – Льву Романовичу отчего-то казалось, что спасительная, ставшая ритуальной фраза всегда придает его Соне бодрости.
Но именно сегодня и сейчас этот вопрос Леве Фонштейну задать было некому. Квартира оказалась девственно чистой от присутствия его милой жены. Лева тишайшим шагом, чтобы не разбудить Димку, обошел ее в странной растерянности дважды. Безрезультатно. Да и спрятаться на их восемнадцати жилых метрах было решительно некуда. В туалете, совместном с полутораметровой ванной, – безлюдная темнота, даже балкон гол, как сокол, лишь эмалированное ведро в одном углу. А на кухне, вот что любопытно, Лева только при повторном заходе обратил внимание: на столе стоит готовый ужин, и именно там распахнуто настежь окно. Лева выглянул и в окно, не вполне понимая, что он желал бы там найти, но не увидел ничего, кроме освещенных дворовым фонарем желтых сугробов, на один из которых как раз гадил соседский доберман-пинчер. Тогда Лев Романович запахнул то окно обратно, машинально подошел к столу. Фарфоровая миска с гречневой кашей и под крышкой и аккуратный сковородник рядом на плите были даже не теплыми, а вполне еще горячими. И как же это прикажете понимать? Что Соня ушла из дому за каких-то пару минут до его прихода?
Лев Романович, еще не отдавая себе отчета ни в чем, кинулся к крохотному платяному шкафчику в прихожей. В его голове билась только одна каторжная мысль, что его красавица Соня, замученная его бесплодными обещаниями и потугами к лучшей жизни, ушла от него к другому. И даже если так, то правильно сделала, – честно сознался себе Лев Романович. И только он один, несчастный и дурной, в этом виноват. Бывший ортопедический доктор Фонштейн при этой единственной мысли сел перед шкафом на пол и с внезапным отчаянием впился обеими пухлыми руками в кудрявую свою голову. А так и надо ему, подлому! Так ему и надо, паршивому трусу! Давно ведь собирался сознаться матери, и выдержать любой шквал разбитых в прах иллюзий, и отпустить Соню, пусть работает, кем и где хочет – он пожертвует хоть бы и последние нервы и уговорит свою бабушку, единственного нормального и отзывчивого человека в их семейке, сидеть вместо няни с Димкой. И сам получит передышку, и оглядится заново, и посоветуется с Соней, которая намного умней его самого, что бедному еврею Левке Фонштейну делать со своей жизнью дальше. Так нет же, все он упустил, и вот сидит перед шкафом в коридоре, и крепок задним умом. А ведь утратил он одну на всем свете свою любовь, не сберег он Сони, и на что ему вообще дальше быть без нее. А она и не знает даже, и не узнает никогда, как он, Лева, всегда ее любил. Только такой вот он проклятый эгоист, не говорил ей о чувствах, ничего не предпринял, чтобы удержать, а злоупотреблял ее порядочностью. И вот, доигрался.
Словно во сне и сквозь проступившие покаянные слезы Лева распахнул деревянные, обитые дешевой клеенкой дверцы шкафчика. Так просто, чтобы окончательно получить приговор с подтверждением. Темно-серое пальто со старомодным куньим воротником висело на своем месте. И зеленоватая китайская пуховка тоже. И демисезонный плащ на меховой подстежке, итальянский красавец, подарок Сониного отца, прилежно сохранялся под полиэтиленовым чехлом. Лева глядел на вещи в полнейшем недоумении. И что все это значит теперь? Может, Соня вышла к соседке, Алевтине, тоже маме с ребенком, за солью, например. Лева ревизовал и кухню. Соли было на десяток египетских мумий. Сахара хватало тоже. Может, просто вышла поболтать? И забыла и пропустила время. Но Соня никогда не ходила в гости к соседям. Еве Самуэлевне это не нравилось, и она не велела Соне дружить со случайными, по ее мнению, людьми.
Лева подумал еще немного. И не надумал ровным счетом ничего. Звонить матери? И что он скажет? Что его жена улетела из дома в неизвестном направлении на попутной метле? Или звонить в милицию? Кроме смеха, из этого ничего бы не могло получиться. Следов ограбления нет, взлома тоже. Разве что неизвестный арабский шейх прознал о синеглазой прекрасной еврейке и похитил ее в жены и влюбился, как некогда Артаксеркс в великолепную Эсфирь? Конечно, шейх вполне мог сойти с ума от его Сони (это Лев Романович очень допускал) и даже решиться на наглое воровство. Но только нигде не мог этот сказочный шейх познакомиться с его женой, только если летал на вертолете и заглядывал в окна. Загадка Сониного исчезновения с каждой минутой становилась все более неприятной. Именно неприятной, а не, скажем, тревожной. Потому что тревожиться можно лишь о доступных разуму вещах, а если налицо вмешательство иррациональных сил, то тут только такое слово получалось уместным. Лева откровенно не имел понятия, что ему делать дальше. И так и стоял в кухне над стынущим ужином минут где-то с пять, когда в двери ударил звонок надежды. Лев Романович и не стал гадать, шестым чувством он уже был уверен, что это вернулась его Соня. Ну, кончено, все так объяснимо просто! Она вышла на секундочку, ведро относить к мусоропроводу, и захлопнула замок. И не было у нее с собой ключа. И зашла к соседке, хоть бы и к Алевтине этой, и засмотрелась телевизор, или заболталась, или пила чай, и неудобно было сразу встать и уйти. И вот теперь звонит и просится домой. Милая Соня. Но то, что он недавно сейчас говорил и обещал сам себе на полу у шкафа, он исполнит непременно сегодня, он и без того напуган одним предположением, что Соня… И даже кожа на его голове еще болит, как раз в том месте, из которого он чуть не выдрал себе клок волос. Льву Романовичу вдруг стало легко в области груди, где древние полагали человеческую душу, и решение его окрепло до неимоверного предела. И он с праздничной улыбкой пошел своей Соне навстречу и распахнул дверь.
На пороге стояла совсем чужая женщина.
– Ну, чего встал, толстопузый! Посторонись-ка! – и незваная гостья бесцеремонно толкнула его плечом, прошла внутрь прихожей.
Совершенно кошмарный вид, размалеванная клоунесса какая-то, и пахнет невероятно сильно духами, что ей надо? Лев Романович всегда пасовал перед наглостью посторонних ему людей и потому не посмел воспрепятствовать непонятному вражескому вторжению. И его опять одолели нехорошие мысли. Что, если эта жуткая баба пришла от Сони? И что у них может быть общего?
– Ты чего уставился? Лев, как тебя там, Романович, кажется? Как будто в первый раз видишь? – раздался чужой смех прямо ему в лицо.
Тетка в цветастом платке обернулась к нему после того, как скинула с ног прямо на чистейший линолеум грязные кроссовки, и Лева обомлел. Не может такого быть. Да это же его Соня! Что она делает, что за розыгрыш такой, что за маскарад? А эта без сомнения Соня тут же стащила с головы и свой пестрый до резей в глазах платок. Ничего не понятно. И Соня, и не Соня. Льву Романовичу определенно показалось, что он сам только что сошел с ума. Если это Соня, а это Соня, то почему? Почему она не похожа сама на себя? Против него в коридоре, под слабой сороковаттной лампочкой стояла его жена, но в каком виде!
Вместо темных, почти черных волос, блестящих и длинных, заплетенных старательно в тугой узел – какая-то короткая стрижка, очень лохматая и светло-золотистого цвета! Неужели Соня была в парикмахерской? Ой-ой, тогда понятно, отчего его жена так сильно не в духе. Если бы ему кто-то сотворил подобное на голове, Лев Романович предпочел бы уж налысо. А тут женщина, и в первый раз, называется, сходила в парикмахерскую. Но к чему такая боевая раскраска на лице? И откуда эта лыжная куртка? И джинсы? У его Сони вообще не было таких вещей. И Ева Самуэлевна не одобряла джинсы, и Соня не носила их никогда. Она вообще не имела в гардеробе брюк.