Пока на нее никто не обращал внимания, Марго потихоньку пробралась в коридор. Выйдя из ванны, услышала голоса на кухне.
– …И в любом случае не раньше, чем через год. (Это Антон)
– Ну и что? Ты не можешь пока работать у Сергеева? (А это Лара. Только без обычного властного спокойствия, в голосе волнение и насмешка – как сегодня утром, когда она пела.)
– Это как? Поступаю сейчас к нему, он мне отдает ставку, отсевает других, учит меня, планирует работу, а через год я ему говорю, шеф, дэсэвэдэ, еду в Страсбург? Извини, мам, но я так не могу!
– Слушай, что ты выдумываешь проблемы на пустом месте? Скажи прямо, что тебе неохота, Емелюшка.
– Мне неохота, – с готовностью подтвердил Антон. Ответом был металлический лязг, будто целая горсть ножей и вилок разом рухнула в раковину.
Марго на цыпочках вернулась в залу, стараясь не делать глаза пузырями. Что удивительного, если у них есть сын? Они вполне респектабельные граждане. Не считая некоторых нюансов.
– Чай мы поставили, – из коридора появилась Лара. – Майк, вы инструменты просто так принесли? Ты споешь нам сегодня?
– А? – Майк обернулся от вирт-эволюшна. – Как скажешь, хозяйка. Но у меня только старенькое. И чужое.
– Давай. Юлия Николаевна, мы вам не помешаем?
– Нет-нет, Ларочка, пожалуйста. Я люблю, когда Миша поет.
Петь он начал не сразу, вот это уж точно не как в кино. Снял чехол с гитары, Айша вытащила свою скрипку, и потом едва ли не полчаса скрипка подмяукивала гитаре, а Майк вертел колки, и оба переговаривались на ломаном английском, что-то рисовали в воздухе руками. Наконец Майк принялся выстукивать на струнах лихой латиноамериканский ритм, а скрипка повела мелодию. Вывела, уступила место, и Майк запел, к удивлению Марго – по-русски:
– Возьмите остров у края света,
Немного флирта, немного спорта,
Включите музыку, вот как эта,
четыре четверти, меццо-форте…[1]
Аня тут же очутилась в середине залы, переступила вправо, изогнувшись, переступила влево, для равновесия подняла руки, будто паркетный пол качался туда-сюда под ее туфельками и нужно было не упасть. Марго… а что Марго? Клубными танцами она занималась в прошлом году и что-то такое похожее на сальсу или кумбию без партнера изобразить могла, но еще никогда не пробовала проделать это на глазах у людей…
…Прибавьте фрукты и пепси-колу,
в зените солнце остановите,
и вы получите нашу школу,
во весь экран, в наилучшем виде!
Но в лабиринтах ее цветочных,
Все обыскав, осмотрев, потрогав,
Вы не найдете программ урочных
и никаких вообще уроков…
Очередной наклон палубы вынес Марго из кресла, а рядом с Аней уже плясал Антон, но она словно не видела его протянутой руки, а посматривала, отбивая каблучками ритм… посматривала на… у-у, так вот оно в чем дело! Толстый Паша громко хлопал в ладоши, Соло посмеивался. Бедная Аня. Нет, счастливая. Ну покружись с парнем, люди же смотрят… или хотя бы со мной, и перестань так смотреть на того, большая ты дура!..
– Мы только там не шутя крылаты,
Где сарабанда, фокстрот и полька,
Но если нас вербовать в солдаты,
мы проиграем войну, и только.
Сажать не надо нас ни в ракету,
Ни за ограду к тарелке супа:
Такие меры вредят бюджету,
и наконец, это просто глупо!
Марго рассмеялась так, что сбилась с ритма, Соло тоже смеялся, когда она выпрямилась и посмотрела на него. Плохо только, что конец у песни был печальный и непонятный. Вот зачем это нужно – к веселым песням приделывать грустные финалы? Чтобы выглядеть умнее?
Майк и Айша перемигнулись, и сразу, без подготовки, завели другую, медленную, про какую-то липу у перекрестка, – Айша положила скрипку и подпевала нежным вокализом, без слов. Но Лара позвала Марго принести чай и сладости.
Пока они собирали чашки, в коридоре послышались шаги, голос Ани.
– Нет, я лучше пойду. Знаете, мне в Твери предлагают работу. Я, наверное, уеду на месяц-другой.
– Хорошая работа, Анечка?
– Нет. Неважно… Соло!..
– Ну-ну, что ты…
Марго чуть не поставила чашку мимо подноса, но вовремя подхватила. Осторожно взглянула на Лару, та печально усмехнулась, подняв бровь.
Когда они вернулись в залу с подносами, Соло сидел рядом с Пашей, оба опять с коньячными рюмками. Марго, налив себе чаю, пристроилась у столика в эркере. Соло и Паша были буквально в двух метрах от нее. Паша говорил полушепотом, но с большим чувством, и Марго совершенно нечаянно переключила на него слух, перестав слышать гитарные переборы, вот как ловят нужную радиостанцию.
– …Старик, ну я же не прошу тебя писать мне панегирики, я же…
– Еще бы.
– Не прошу! Просто напиши, что ты прочел Богдановского. Только это. Правду и ничего кроме правды. Ну?
– Паша. Если я напишу о тебе правду и ничего кроме правды, это… не поспособствует твоей литературной карьере. Извини. Вот тебе встречное предложение: я о тебе промолчу, договорились? Хотя, может, и стоило бы эту карьеру прервать, у тебя столько нераскрытых потенциалов…
– Соловьев, ты – меня – достал! – торжественно прошипел Паша. Соло молча отсалютовал ему рюмкой. Марго уткнулась лбом в колени, сдерживая смех. Соловьев. Может, у него еще имя с отчеством есть?
– Кстати, я давно хотел тебя спросить: не страшно заниматься этим?
– Чем? Литературной критикой?
– Нет, ты знаешь, о чем я, – Паша разгорячился от выпивки и насмешек, усы его встопорщились, и восточная сладость из голоса исчезла.
– А-а. Нет, не страшно. Мы осторожны. И на то, что я делаю, еще статьи не придумали.
– Ну допустим, хоть это и не так. Тогда спрошу по-другому: не стыдно? Все-таки ты, если называть вещи своими именами, снижаешь обороноспособность страны?
– «Нет» на оба вопроса.
– Не понял тебя.
– Не стыдно и не снижаю. Я ее повышаю. Точнее, повышал бы, если бы мог сделать больше.
– Ты что хочешь этим сказать?
– Я ничего не хочу сказать, Паша. Допиваем?
Звякнуло стекло. Потом Паша встал и сухо сказал, что ему пора.
На Марго вдруг накатила такая грусть, что захотелось свернуться клубочком и заплакать.
Чего ты развеселилась, лошара? Ничего ведь нет хорошего. Это они веселятся, а ты здесь чужая, и в почтовом ящике уже наверняка ждет новая повестка. А Соло на тебя наплевать, он и не обещал ничего. Если бы он мог сделать больше, ага…
На столике среди крошек и винных пятен остались бумажки от конфет. Марго подобрала несколько, смяла в рыхлый комок, покатала в ладонях. Получилось красиво: яркий серебряный с матовым золотым пятном.
Фольга как пластилин, только это не все знают. В детстве Марго ее собирала (или отрывала от кухонного рулона, но перестала после того, как влетело от мамы), и лепила… всякое. В основном животных. Змеи – серебряные, золотые, изумрудные и рубиновые – самые простые, но можно и лебедя, и уточку, и котенка, только сидячего, чтобы длинные лапки не делать, а то они оторвутся. Этих котят у нее одно время было целое стадо. Кругленьких, как клубки, и длинношеих, как египетские кошки.
Пальцы сами вылепили круглому комку два острых уха. Ногтями Марго обмяла шейку, сделала хвост морковкой и передние лапки, потом мордочку – щеки и хитрый нос, и на нем как будто тут же блеснули короткие усы. Глаза я делала из металлических бисерин-самоцепок, синих и зеленых, но где же их взять теперь – может, их вообще больше не продают… Она оторвала два кусочка от золотого фантика, скатала в твердые шарики. Вот – отличные желтые глазки. Кончиком стила поставила на места, получилось не сразу, и потом пришлось поправлять голову. Брать котят под подушку нельзя было – расплющатся. Они сидели рядком на столе и меня охраняли. А теперь он сидит, серебряный зверь, и не понимает, что мне нужно. Легонький, шуршит под пальцем. Может он быть моим защитником? В детстве они иногда помогали, только нужно заклинание.
Спохватившись, огляделась: никто на нее не смотрел, вообще никого не было в зале, только кто-то разговаривал на кухне. Марго включила эском, быстро вытащила клавиатуру.
у меня в руке серебряный зверь
может быть я сегодня уеду в тверь
может быть я уйду из дома пешком
ты чего молчишь оловянный ком?
в эту темную ночь ты мне помоги
мой серебряный зверь из чужой фольги
Это стихи, вдруг подумала Марго.
Нет. Да. Да!
Плохие, просто ужасные. Это полная глупость.
И детство в заднице.
Надо показать Соло.
Лучше повешусь.
Но это стихи…
– Молодец! – сказала у нее за спиной Лара, и Марго подпрыгнула в кресле, обеими руками вцепилась в эском:
– Ёшки, вы чего?! Нельзя так пугать! Ой, извините…
– Соло!
– Нет! Они ужасные! И вообще, это нельзя… это как чужую почту… Я сказала, нет!
– Спокойно, спокойно, – Лара погладила ее по плечу, Марго щелкнула на нее зубами и рыкнула, как маленькая. Лара засмеялась, Соло – нет. Он уже стоял перед ней, и от него немного пахло коньяком.
– Я не буду читать вслух, – веско пообещал он, и Марго почему-то сразу отдала ему «ладошку».
– Спасибо. – Соло опустил глаза на одну секунду, Марго даже не успела начать переживать. Потом улыбнулся во всю бороду, глядя поверх очков, и у наружных уголков его глаз собрались веера морщинок, будто павлиньи хвосты. – Ну вот! Завтра с утра можешь идти домой. Все будет в порядке.
– Как? Уже?
Лара и Соло рассмеялись.
– Если понравилось у нас, приходи в гости, – сказал Соло. – Потом. Когда образуется.
– Но эти стихи… не очень хорошие. Мягко говоря.