я пастой, чтобы насекомые его не боялись.
Мохоед перевел взгляд на реку. В глубокой прозрачной воде тут и там плавали огромные кувшинки. На каждой могло бы поместиться по десятку охотников, да только дураков не сыщешь – поверхность кувшинок покрыта жгучей, липкой слизью, способной в минуту разъесть кожу. Даже самые храбрые охотники – рыболовы – всегда держались от них подальше. На это Мохоед и рассчитывал. Он спустился к берегу и ступил на первый валун. Злобень не станет убивать его на реке. Им ведь надо забрать то, что он выменял у Двухголосых, а если труп свалится в воду – как его вылавливать? По воде плавали только рыбаки, да и то на лодках. Река кишела разнообразными чудищами: ногохватами, рукокусами и еще невесть кем. Он дошел до середины реки, вдруг взмахнул руками и свалился в теплую воду. Там он кувыркнулся с испугу, взвихрил серебряные, мельтешащие пузырьки и резко, неумело – в его племени вообще никто плавать не умел – поплыл под водой к огромной разлохмаченной кувшинке. Он осторожно поднырнул под жгучие кувшинкины фибры, прижался животом к холодной губчатой изнанке, вложил в губы камышовую дудочку и аккуратно вставил ее в мясистый желтый бутон. Кувшинка содрогнулась, попыталась дудочку вырвать, но скоро смирилась. Уже почти потерявший сознание Мохоед вдохнул через дудочку пахучий речной воздух.
Злобень вышел из кустов, потрясая копьем. Он долго всматривался в реку, надеясь разглядеть мерзкого Мохоеда. Сунулся было в воду, но поскользнулся на шляпках донных грибов и вылез, покуда не съели. Хорошенько очистив ноги от песка, Злобень побежал в лес. Увалень был недалеко – прятался в кроне дерева у лианного мостика. Неудачливый охотник сначала бежал молча, потом стал выкрикивать на ходу сочиненную песню, что «вот глупый Мохоед прыгал с валуна на валун. И не знал, что в кустах поджидает его хитрый Злобень. Сильный, как камень, и мудрый, как дерево. Нога Мохоеда сорвалась с валуна. Он, неуклюжий, свалился в реку. И пошел на дно, будто дырявая лодка. А над ним…» Но дальше Злобень не допел, потому что добежал до засады Увальня.
– Увалень! Эй! Это я – Злобень!
Из оранжевых зарослей вылетела надкушенная плюква и стукнула Злобня в лоб, забрызгав всё лицо клейким соком. В кустах кто-то хрюкнул.
– Я не виноват!
Вторая плюква пролетела мимо головы.
– Он утонул! Я тут при чем?
Третий плод, брошенный ловкой рукой, попал Злобню в Стебель Жизни, да так, что охотник сложился пополам.
– Кто утонул? – зашипел Увалень, дергая Злобня за плечо. – Да уйди с открытого места, не видишь – древесный краб забавляется!
Они забрались в кусты, Злобень отдышался.
– Я думал, это ты в меня кидаешься, решил – виноват я.
– Если ты виноват, Злобень, я тебя брошу в болото Мырсе.
– Не надо к Мырсе!
– Кто утонул?
– Да этот Мохоед. Корячился через валуны, да и бульк в реку! Теперь его сожрали уж.
Увалень посмотрел Злобню в глаза.
– Ты не надуть ли меня решил, а? Может, ты его убил, что надо забрал, а его и в реку скинул?
– Что ты, Увалень! Я же не такой умный, как ты! Я и не додумаюсь до эдакого!
– И то верно.
Увалень повернулся в заросли и закричал голодной жабой. Листва раздвинулась, из нее вышли братья Пырло и Мырло.
– Я пойду валуны проверю. Вы тут сидите. Глаз от мостика не отводить. Порву.
– Не отведем.
Править кувшинкой несложно. Щекочешь ее справа – плывет вправо, слева щекочешь – влево плывет, стукнешь в бутон кулаком – замирает. Главная беда – непонятно куда плыть. Не выглянешь ведь. Но Мохоед придумал – надо доплыть до мелководья, где греют на солнце шляпки самые старые донные грибы. Там его Увалень ждать не будет – тропинка проходит совсем недалеко от Болота Мырсы. Ни один охотник к этому месту не сунется. Некоторое время за кувшинкой плыл любопытный ногохват. Попытался сунуть морду к Мохоеду, но обжегся о бахрому жгучих фибр, махнул уродливым хвостом и ушел в глубину.
Мохоед вспомнил, как первый раз свалился в воду. Был он тогда совсем юнец: ходил вдоль берега с камышовой палочкой, искал кладку болотных пауков. Из жемчуга в Деревне мастерили ожерелья – тогда Ткущая Свет еще не прилетела к ним в Парящей Ракушке и с Двухголосыми никто не ходил меняться. Вот бродил он, искал, и вдруг из кустов вышел чернец – старый, страшный, пасть во все пузо. Мохоед заорал, оступился и упал в реку. Тут бы ему и конец пришел, да рядом кувшинка проплывала. Как он под нее нырнул, как догадался камышовую палочку ей в бутон засунуть – и сам не понял.
Мелькнула тень, что-то ударило в кувшинку снизу. Ногохват! Вырвал кусок кувшинкиной плоти и опять ушел ко дну. Догадался, значит, как фибры обойти. Мохоед скосил глаза: ногохват заглотнул кусок кувшинки, кувыркнулся и атаковал вновь. В этот раз его зубы клацнули у самой шеи Мохоеда. Ногохват – тварь подслеповатая, целится на запах. Вжавшись в мягкую губку, Мохоед торопливо искал выход. Про ногохватов он знал совсем мало – не нападают на мелководье, роют норы под корягами, дышат жабрами. Мелководье! Нет, до него не близко. Тварь надо прогнать. Даже если не съест, наделает в кувшинке дыр, и она утонет – вместе с Мохоедом, понятно. И когда торжествующая морда ногохвата вдруг появилась прямо перед его лицом, Мохоед отпустил дудочку и выдохнул целый рой пузырьков. Ногохват ухнул, дрыгнул ластами, влез носом в жгучие фибры и в три гребка исчез в синеватом сумраке.
Увалень вынул голову из воды и глянул на Злобня.
– Нет его там.
– Сожрали. Ей-ей, сожрали!
Увалень задумчиво облизнулся, вскинул на плечо костяной тесак и пошел вдоль берега. Позади плелся Злобень и ныл:
– Ну чего его искать, Мохоеда этого? Ну чего ради ноги бить?
– Смолкни, дурень.
Обрывистый речной берег сменился пологим галечником – охотники вышли на мелководье. Над водой клубились насекомые. Со стороны недалекого болота тянуло гнилью.
– Уйдем отсюда, чего мы тут? Ненароком Хозяин заглянет, а?
Посреди мелководья торчала огромная кувшинка – мелкие рыбки роились кругом, сновали между фибрами, выкусывая паразитов. Увалень всмотрелся внимательнее и удивился – кувшинка была в двух местах прокушена ногохватом. До Холодной Воды еще полгода, а он уже сейчас разум потерял? Увалень обогнул кувшинку и вышел по мелкой воде на противоположный берег. Он втянул ноздрями воздух, упал на грудь и посмотрел на прибрежную траву.
– Злобень!
– А?
– Зови всех. Я знаю, где он.
Мохоеду не везло с самого рождения. Едва мама прикрыла кожистое яйцо с Мохоедом хрустящей листвой, как в гнездо забрался чернец. Мама спряталась в кроне и стала звать папу. Пока тот бежал, чернец съел всех мохоедовых братьев и сестер – последнее яйцо папа вырвал из жадной пасти. Вот и вырос Мохоед без родни – никто за него не заступался, никто его жизни не учил. В отличие от сверстников, Мохоед не любил драться, зато любил задавать взрослым дурацкие вопросы – ох и лупили же его! Как-то раз, убегая от Старика, Мохоед по неосторожности влетел в ядовитый куст шиполиста. Старик остался на полянке – ругался почем зря и гневно хлопал в ладоши. Делать нечего, пришлось Мохоеду продираться сквозь куст. Раздвинув последние цепкие ветки, он оказался перед высоченным конусом мурашника. Дозорные мурашей протрубили тревогу, и на Мохоеда набросились кусачие и летучие воины. Он закрыл глаза и приготовился к мучительной смерти. Даже один укус мураша был испытанием – судороги, боль, неуемная жажда. Два укуса – безумие. Три укуса – смерть. Постоял. Нос зачесался. Открыл один глаз: на земле, образуя идеальный круг, лежали маленькие блестящие трупики. Так Мохоед узнал, что запах шиполиста убивает мурашей. Умереть-то он не умер, а вот нарывами от шиполиста мучался весь сезон дождей. Едва встав на ноги, Мохоед пошел в лес, поймал гигантского слизня и бросил его в ядовитый куст. Слизень выбрался оттуда и, тихо подвывая, пополз через поляну в рощу млечных деревьев – с их листьев в жаркую погоду капало мутноватое, клейкое молоко. Страдалец как следует вывалялся в лужице, и волдыри исчезли прямо на глазах восхищенного Мохоеда.
Словом, когда Увалень с пятью охотниками ступил на тропу, идущую вдоль Болота Мырсы, Мохоед, грязный и липкий, ворошил камышовой дудочкой четвертый мурашник. Крылатые воины огибали его, сбивались в рой и кружились над тропой.
– Попался, – сказал Увалень, ткнув пальцем в лесную прогалину. – Пырло!
Пырло шагнул вперед, достал из поясной сумки деревянный шар, вложил его в пращу.
– В ногу бей.
Шар, фыркнув, пробил листву на волосок от Мохоедовой лодыжки – тот подпрыгнул и спрятался за деревом.
– Увалень, а чего он не бежит, а? – спросил Мырло.
– Ну куда ему бежать? Впереди – засада, позади-засада, а вокруг – болото.
Увалень покрутил головой – его встревожил какой-то назойливый, на самом краю слуха, звук.
– Эй! Мохоед! – крикнул он.
– Чего тебе?
– Положи на дорогу ту вещицу, которую выменял у Двухголосых!
– Зачем это?
– Боюсь – потеряешь. А потом – беги!
– Отпускаешь?
– Нет. Беги, а то тебя убивать неинтересно!
– Лучше ты беги, брат-рыбоед!
– Слышь, Увалень, – сказал Мырло, – чего это он разговоры разговаривает?
– Спятил. Бузуники со страху налопался. Стойте тут – я пошел.
Увалень шагнул к недалекому укрытию Мохоеда, как вдруг Злобень схватил его за руку.
– Эй-эй! У тебя…
– Смолкни.
– Увалень.
– Смолкни – я велел!
– Кажись, у тебя на лбу мураш.
Увалень вытянул губы дудочкой и осторожно дунул на лоб. Мураш грозно затрещал крыльями. Увалень дунул сильнее – тварюшка вцепилась всеми лапками и втянула антеннки. Охотники смотрели Увальню на лоб. Он раскрыл ладонь.
– Не вздумай…
Рука Увальня мелькнула и звонко хлопнула в лоб – аж крылья брызнули в разные стороны. Тонкий гуд вдруг усилился. Под ветвями стало как-то темнее.
Хлопая по листьям, будто невиданный горизонтальный дождь, из кустов вылетела разъяренная стая мурашей.