М.Н. Помимо Достоевского и других частных мнений есть и учение Церкви, которое следовало бы учесть… Но, к сожалению, сейчас у нас нет места для продолжения этой богословской дискуссии. Давайте вернемся к вашей книге. Насчет осознания случившегося с нашим народом скажу еще: эмиграция — это не всегда «страшная вещь» и «ядовитая почва», как вы пишете. Эмиграция была очень разная, но именно в ее среде, на опыте революции и познания разных политических систем, было вновь осознано православное призвание России в человеческой истории и причина революции как отход от этого призвания. В этом и была миссия русской эмиграции, даже если ее выразила очень малая часть зарубежья. И очень жаль, что ее опыт все еще остается невостребованным в политической жизни России. Вот и вы в своей большой работе почему-то не приводите эмигрантских источников, хотя именно в духовном анализе коммунизма у эмигрантских авторов есть очень много ценного, например, у архимандрита Константина (Зайцева)…
И.Ш. Тут, конечно, вам виднее — вы в эмиграции жили, а я имел с ней только «интеллектуальное» соприкосновение. Но пока я могу основываться только на своем собственном опыте, поэтому скажу о нем. Долгое время о духовной жизни эмиграции не было известно абсолютно ничего (исключение составляла отчасти музыка). Тем с большим интересом воспринималось то, что постепенно стало нас достигать. Я помню, с какой жадностью впитывалось все, доходившее до нас из этой совершенно неизвестной «второй» русской жизни. Это состояние ожидания чего-то необыкновенного продолжалось довольно долго, пока я не осознал, что необыкновенного не будет, и даже ничего просто значительного я не узнал. Вероятно, я и до сих пор нахожусь под впечатлением этого разочарования и, может быть, поэтому несправедлив к эмиграции. Но я видел, как началась новая эмиграция отсюда и как блекли и огрублялись уезжавшие таланты. У меня сложилось под конец впечатление, что все созданное в эмиграции отравлено каким-то ядовитым элементом, растворенным в тамошней атмосфере. Отравлено в очень разных пропорциях. И проявляется — от страшной злобы к «бывшей своей» стране до какой-то глухости, невосприимчивости к тому, что в ней происходит. Невозможна здоровая духовная жизнь в отрыве от своего народа. Это, конечно, не относится к отдельным людям, часто оказавшимся в эмиграции не по своей воле и иногда проявившим там самые высокие стороны своей души.
М.Н. В заключение не соглашусь с вами в самом главном для меня: что «на единственность Россия никогда не претендовала», что «штамп мессианства начисто выдуман», его ей только «клеили»… Мессия значит — Помазанник, по-гречески — Христос; и, соответственно, мессианство в его главном смысле означает христианство, следование учению Христа. Уникальное призвание России в человеческой истории, то есть замысел Божий о ней, заключается в создании наиболее совершенной христианской государственности. В силу этого России было суждено стать тем удерживающим мир от разгула сил зла, о котором сказал апостол Павел. Только с этой точки зрения становятся понятны и русофобия глобальных антихристианских сил, и подлинный смысл коммунизма как их инструмента. Поскольку Россия была уникальным духовным образованием, против нее, в отличие от Запада, понадобился и специальный, почти что апокалипсический инструмент тотального уничтожения православной цивилизации. По замыслу наших врагов, это должно было совершенно уничтожить ее, но по промыслу Божию дало и некую спасительную «прививку» для части народа, опыт познания апокалипсической раскладки сил в мире.
Так в нашей двухэтапной революции, от Февраля к Октябрю, с одной стороны, проявился общемировой духовный процесс деградации, апостасии (отхода от Бога). Но, с другой стороны, этим России был дан Богом и последний шанс преодолеть свое падение через осознание происшедшего, вынеся уроки из своих страданий и явив всему миру Истину для последнего выбора. Для этого осознания и был «нужен» нашему народу кровавый коммунизм, предохранивший Россию от присоединения к западному пути свободной деградации… За это осознание сейчас, по большому счету, и идет борьба в России — иначе наступит конец истории. И лишь поскольку должных уроков на государственном уровне из этого нами не вынесено — страдания продолжаются, чтобы изжить от обратного уже и соблазн демократии…
Прошу прощения, что в нашей беседе я все время пытался привлечь этот религиозный уровень анализа, — но только потому, что без него, я уверен, ничего по-настоящему не объяснимо. И тогда вы правы: остается только «тайна» и «черный ящик» вместо исследования его устройства. Цель же моей книжной серии как раз учиться понимать и объяснять тайну, насколько это возможно. Даже если вы со мной не во всем согласны — благодарю вас за предоставленную возможность и мне, хотя бы кратко, затронуть эти вопросы в вашей книге.
И.Ш. Вы изложили взгляды, развернутые в вашей книге, уже не раз нами упоминавшейся. Но поскольку, как вы сами напоминаете, эта беседа заключает мою книгу, то разрешите мне вернуться к ней и моему основному чувству, которое стимулировало собранные в ней работы.
Наш народ пережил колоссальное крушение, собственно, и сейчас его переживает. В облаках пыли и дыма трудно различать окружающие обломки. Такое крушение естественно порождает ощущение неуверенности во всем и одновременно готовность поверить во что угодно: смуту в умах и душах. Мы и видим разлив нового суеверия: от экстрасенсов по телевидению и рекламы «верного приворота» до предсказаний конца света. Патриарх недавно сказал, что нам важнее думать о неизбежном и скором «конце света», ожидающем каждого из нас: нашей смерти. Мне кажется, это образец христианской трезвенности. Тем более что нам важно думать и еще об одном «конце света» — вполне возможном в ближайшем будущем конце истории русского народа. Но зато мы видим свою историю с совершенно новых точек зрения, да и совсем конкретно — в свете публикаций массы новых фактов. И мы можем начать трезвенно и неангажированно осознавать то, что с нашим народом произошло, без чего и выход найти безнадежно. Это вероятно, единственное, что мы сейчас реально можем сделать для наших детей, наших потомков. И для того, чтобы история русского народа не оборвалась в наступающем веке.
ИСТОРИЯ «РУСОФОБИИ»[38]
Вопрос о взаимоотношении наций тяжелый, потому что нации составляют элемент жизни, жизнь есть борьба, и мы все время видим элементы столкновения национальных интересов. Например, столкновения между армянами и азербайджанцами, которые были еще и до революции, и при установлении советской власти, потом в Сумгаите, Карабахе и так далее. Так вот возникает вопрос: как относиться к этим проблемам, нужно ли, как по английской пословице, не будить спящую собаку, обходить их молчанием? Обсуждение иногда называется разжиганием межнациональной розни. Что же выбрать? Ну, мне кажется, что здесь у нас есть большой опыт, потому что в эпоху советской, коммунистической власти была попытка преодолеть национальные проблемы путем их замалчивания. На эти проблемы был наложен запрет. Помню, еще в 70-е годы был опубликован сборник «Из-под глыб», в котором я как раз написал статью под названием «Разделение или объединение. О национальном вопросе в Советском Союзе», где я приводил контраргументы по поводу распространенной точки зрения о том, что Советский Союз есть некое продолжение русской империи, что это как бы колониальная русская империя, остальные нации в ней — порабощенные нации.
Точка зрения в некоторых кругах интеллигенции распространенная, особенно на западном радио, на радио «Свобода», например. И тогда действительно поражало то, что я слышал в национально окрашенных и агрессивных высказываниях по отношению к русским. Против этого с началом эпохи гласности и другие протестовали. Я вот очень хорошо помню случай, который послужил началу обсуждения этой ситуации. Это было время, так сказать, большого либерализма, и меня пригласили в университет на большой вечер. Это был, по-моему, 89-й год еще. И вот мне там такую записку подали. Ну что ж, мол, я вот протестую против того, что печатают статью Синявского, где написано: Россия-мать — сука, или повесть Гроссмана, где говорится о вечной рабской душе русской. Так что же я предлагаю: запретить их, не печатать? Мой ответ был такой: нет, почему же именно запретить? Вот был, например, самиздат, писать там под своей фамилией было рискованно, но люди шли на риск, в то же время некоторые сами ставили себе определенные границы. В нем был некоторый элемент самоограничения. И вот к такому ограничению надо себя призвать в антирусских высказываниях. Отказаться же от обсуждения межнациональных отношений невозможно. Собственно говоря, каждый человек себя осмысливает и воспринимает на основании контакта с другими людьми. Каждая нация ощущает себя благодаря взаимоотношениям, проблемам, которые у нее возникают с другими нациями. Наложить на какую-нибудь нацию запрет обсуждать свои национальные проблемы — это значит фактически запретить рефлексировать по поводу себя. Это не реальный путь. А реальный путь, мне кажется, заключается в типе этого обсуждения, которое основывается на фактах, аргументах, а не на каких-то аморфных, связанных с подсознанием образах, потому что именно такой путь, как бы апелляция к подсознанию, в конце концов поднимает эмоциональный уровень отношений в этой области, а факты, в конце концов, призывают к тому, чтобы их обсудить, возразить против них или их интерпретации, привести какие-нибудь аргументы. И тогда дискуссия идет в другом эмоциональном поле. Мне кажется, что нечто подобное было в коммунистическое время, когда запреты формулировались нарочито аморфно, связывались с чем-то подсознательным, например, термин «антисоветский», который совершенно не детализировался никаким образом, поэтому непонятно было, о чем идет речь. Подозрение в том, что человек выдает какие-то секреты врагу или одевается не так, как это принято, или что еще другое имеется в виду? К сожалению, все тогдашние призывы не встречали никакого сочувствия. Тогда начавшаяся гласность, возможность печатать и перепечатывать то, что было за границей, или то, что было известно в рукописях, но не было напечатано, была воспринята как возможность печатать в колоссальном количестве ядовитые, оскорбительные и уничижительные эмоциональные всплески в адрес русских. Причем все, по-видимому, легко пошло по этому пути, потому что это было продолжение некоторой инерции, продолжение концепции пролетарского интернационализма, интернационального долга, борьбы с русск