— Заводите на досмотр.
Полисмен, который привёз меня в тюрьму, распрощался с надзирателем и пошёл на выход, а меня повели дальше. За решётчатой дверью в конце коридора меня толкнули вправо, в небольшую комнату, где пришлось разоблачаться до исподнего. Бумажник в участке после того, как полностью перетрусили, оставили при мне. И теперь он с документами перекочевал в хлипкий бокс. Мне сунули под нос лист:
— Распишись.
— Здесь нет описи, — коротко ответил я.
— Чё тебе не нравится? Что ещё не так? — резко спросил надзиратель, — Ты тупой? Если тупой, то мы сейчас тебе быстро всё объясним!
И он похлопал дубинкой по ладони.
— Документы, — я кивком указал на эмигрантскую справку.
— Бен, напиши: справка, бумажник, — ухмыльнулся надзиратель, — Давай подписывай, у меня таких, как ты, сейчас привезут ещё целую пачку!
Я убедился, что на листе значились мои документы, и черканул роспись. С деньгами в бумажнике я уже мысленно попрощался.
Ещё один местный «работник» хмуро буркнул:
— Не парься, сынок, твою справку ещё в суд передавать. Никуда она не денется.
Ага, и снова про деньги — ни слова.
Я оделся, меня вывели в коридор и толкнули в другую сторону — по направлению к «рынку». Месту, где содержались такие же, как и я.
Тюрьма для тех, кто ожидает суда, — это не то, что мы привыкли видеть в американских фильмах. Это не полосатые арестантские робы начала двадцатого века. Не изолированные друг от друга боксы на двоих, выход из которых преграждает массивная решётчатая дверь. Мимо неё не ходят противные надзиратели и не проводят по ней с дробным противным стуком обрезиненной дубинкой.
Это всё для фильмов, которые сняты в декорациях уже максимум середины века. Чтобы в кадре создавалась гнетущая атмосфера безысходности заключённого.
Опасные дворы с драками и поножовщиной — прерогатива тюрем штата, куда уже отправляют после вынесения приговора и вступления его в силу. Здесь было другое…
Тюрьма-распределитель этого времени была похожа на лагерь военнопленных. «Рынок», это гигантский зал высотой в три этажа. Длинные ряды шконок в два яруса. Где-то посередине зала даже в три. У стен третьего яруса не было. Сделано это было для того, чтобы даже при желании нельзя было забраться на помост надзирателей, который находился на уровне третьего этажа.
Они прогуливались вдоль всего помещения, кроме той стены, где были высокие, узкие окна, закрытые толстенными решётками. Там «надземного» прохода не было.
Я осмотрел весь «рынок». Больше половины зала была забита. Надзиратель толкнул меня в спину и махнул дубинкой в сторону более свободной части:
— Топай туда. Там ещё не всё занято…
И захлопнул за собою решётку.
Я двинулся между рядами шконок. На них лежали, сидели люди. Кто-то лениво мазнул по мне взглядом. Кто-то даже не удостоил внимания. Четвёрка афроамериканцев, напротив, внимательно осмотрела меня с ног до головы, остановив взгляды на дорогом пальто, и тут же отвернулась, потеряв интерес.
Я оставил пальто на себе с умыслом. Казалось бы, не стоило отсвечивать здесь дорогой одеждой. Но на одном из бортов остались отметины от дроби, которую принял «бронежилет». Вот на них-то и посмотрела гоп-компания. И решила не связываться. И не только они…
Пусть думают, что я не лох, которого можно развести, и не мелкая сошка. Кто его знает — кто стоит за мной и на что способен я сам.
Я стянул с себя верхнюю одежду уже около койки, на которой не было ничьих вещей.
— Свободно?
В этот момент из-за того, что я был слишком погружен в свои мысли, я произнёс всё на русском.
— Падай… — неожиданно ответили мне из-за спины.
Бросив пальто, свёрнутое в валик, как подушку на койку, я снял пиджак, тоже пробитый в двух местах дробью, развернулся к говорившему и присел на скрипучие доски. Матрас был настолько тонкий, что почти не чувствовался.
Передо мной сидел натуральный медведь в человеческом обличье. Лысый громила с бородой, которой позавидовал бы любой боярин, полулёжа развалился на шконке и сложился почти пополам. Взгляд серых тусклых глаз был направлен прямо на меня, но создавалось ощущение, будто мужик рассматривает что-то за мной, глядя насквозь. Я заметил, как сидящие вокруг люди с опаской покосились на него. Мне они ничего не сказали по поводу места.
— Откуда? — спросил здоровяк.
— Москва, — коротко ответил я.
Я долго жил там в студенчестве, и после него какое-то время тоже. Но называть в моей ситуации любой другой город было бы бессмысленно.
— Так и не побывал там, — печально пробасил мужик.
Значит, мне повезло. Не будет лишних расспросов про «что знаю и что видел, а слышал ли про того-то?».
— Сам откуда?
— Тобольск… А тут где живёшь? Я Микола.
— Алексей. Живу сейчас в Бронксе.
— Давно в Америке?
Мы пожали руки. Говорил он с преувеличенной насмешливой патетикой, когда произносил «Америка».
— Год уже. Даже больше, — вспомнил я историю «настоящего» Алексея Соколова.
— Где это тебя так? — с любопытством спросил Микола, кивком показывая на свёрнутое пальто.
— Дробью задело.
— А сам-то как жив остался? На тебе же не царапины? — даже приподнялся от удивления мужик.
Я задрал рубаху вверх, показывая повязку, вокруг которой всё равно за пределы бинтов вылезла синева подтёков:
— Бронежилет на мне был.
— Эка хитрый! — усмехнулся Микола.
— А ты здесь за что? — спросил я.
— Ты первый раз, что ли, в таких местах? Такое сразу не спрашивают, — ответил собеседник, но тут же махнул рукой, — Но ничего. Прощаю. Посчитал косточки одному пьяному дураку. За дело. Но я его очень сильно помял. Говорят, лет пять теперь на казённых харчах мне быть. Жаль, голову ему не свернул. Сейчас бы здесь тогда не сидел… Раз, и концы в воду…
Сказал он это по-простому, но внутри меня ёкнуло. Пожалуй, это был тот вариант, когда все мои умения, навыки и техника шли лесом мелкими шагами. С такой тушей врукопашную было не справиться. Тут только сразу стрелять наповал. Не первый раз Микола в таких местах. И математика у него простая: нет человека — нет проблем.
— Чем занимаешься? — продолжил он тем временем.
— Мебель делаем. Клуб открыл, — неопределённо махнул рукой я, не желая вдаваться в подробности.
— Клуб? — вдруг насторожился Микола, — Мебель? Фабрику, что ли? Я слышал, в Бронксе какой-то малой объявился. Кухню наладил, ещё то ли школу, то ли ещё что-то собирается открыть. Не знаешь его? — хитро прищурился он.
Я посмотрел на него. Было ощущение, что отпираться нет смысла…
— И возраст вроде подходящий… — добавил он.
— Да я это… — устало проговорил я.
— Ха! Я в твоей кухне пару раз столовался. Охрана проспала, я и зашёл, — гыгыкнул Микола.
Надо будет дать нагоняй парням. Этот громила явно и сам себе кусок хлеба может раздобыть.
— А взаправду, что делаешь-то? Или за диваны и шкафы уже из дробовика стреляют? — всё скалился Микола.
— А сам ты что думаешь? — пожал я плечами, снимая пиджак и раскладывая на матрасе.
— Думаю, что ты из этих, как их, гангстеров! Оружие, виски, девочки, — засмеялся громила.
Поржать он, конечно, тот ещё мастак…
— В одном варианте попал, — хмыкнул я.
— Значит, спиртяга! — удовлетворённо и, без сомнений, брякнул Микола и начал подвигать вторую шконку к себе, чтобы лечь в полный рост.
Кто-то что-то неуверенно возразил, но хватило одного взгляда челокекомедведя, чтобы говоривший затих.
Почему он решил именно про алкоголь, я спрашивать не стал. Попал так попал. Зачем разубеждать?
Свет резко отключили. Лампы ещё пару секунд медленно гасли.
— Спать! Всем спать! — заорал сверху надзиратель и побарабанил дубинкой по поручням помоста.
Вокруг послышался скрип досок и ворчание десятков людей, устраивающихся на ночлег в этом негостеприимном месте. Микола захрапел буквально через несколько секунд. Мне он ничего больше не сказал. У меня тоже особо не было никогда проблем со сном — отключался я быстро. Но эта скорость поразила даже меня. Такому из пушки пали над ухом, даже не почешется.
Усталость мгновенно навалилась на меня. Сказывалось всё. Напряжение до этого, бессонная ночь, ноющее тело, допросы в участке. Но я всеми силами боролся со сном, повернувшись набок и шаря глазами в полумраке. За спиной были пустые ряды незанятых коек до окон.
Пару раз надзиратели включали фонарь и проходились им по шконкам, которые находились в другом конце большого помещения. Там люди, насколько я мог видеть между ярусами стоящих настилов, шевелились, просыпаясь от яркого пучка света, и отворачивались от него.
Спустя час, когда я уже перепробовал все варианты удержать свои веки от пудовой тяжести, и не сомкнуть их, началась пересменка. Надзиратели прошагали по помостам, бухая своими ботинками и ничуть не заботясь о тех, кто спит внизу.
— А где Джек со сменой? — послышался в отдалении еле слышный голос полисмена у двери, ведущий с помоста на третий этаж.
Невидимый собеседник что-то ответил. Разобрать на таком расстоянии было невозможно.
— В смысле его ещё нет. Он что, хочет, чтобы мы здесь торчали лишнее время? Меня Марта уже дома ждёт… Паршивец…
Полицейские стали пререкаться, зайдя в коридор. Разобрать что-либо стало нереально. Нормальные у них тут порядки. Полный пофигизм к тем, кто внизу.
А я заметил в темноте какое-то шевеление через пару ярусов. И сразу напрягся. Сон как рукой сняло. Вдоль шконок скользнуло несколько теней. Сердце в моей груди забилось так, словно хотело выпрыгнуть наружу.
Силуэты замерли на «перекрёстке». Постояли несколько секунд и уверенно повернули по направлению к окну. Туда, где была моя койка.
По окнам снаружи прошёлся прожектор на вышке во дворе тюрьмы. Он на короткий момент слегка осветил идущих по продолу. Они замерли. А я через прищур увидел их. Двое человек. Ну что же. Поборемся.
Убийцы снова двинулись вперёд. У меня не осталось сомнений, что уроды идут по мою душу. Интересно, пересменка полицейских затягивается тоже под их чёрное дело, или это просто совпадение?