Теперь, когда все это стало достоянием истории и вся несостоятельность новой тактики Милюкова столь явно обнаружилась, многие из участников Парижского совещания, по всей вероятности, не стали бы слишком настаивать, чтобы в их биографиях было упомянуто о тех днях, когда они выступали со своими заявлениями в парижском собрании в январе 1921 года.
Струве и Бернацкий в Париже принимали все меры к образованию внепартийного комитета для заведывания делом помощи русским, согласно настоянию французского правительства. Финансовые круги уклонялись от участия в том деле, которое не обещало ничего, кроме тяжелой ответственности, бесконечных нареканий и неприятностей. Только в начале января удалось, наконец, составить так называемый деловой комитет из представителей армии, финансового союза, банковских деятелей, Красного Креста, городского и земского союзов.
Комитет этот, однако, не встретил сочувствия во французском правительстве, так как оно не было склонно считаться с представительством Русской армии, и в вопросе о ликвидации имущества, полученного от генерала Врангеля, держалось своих особых взглядов, идущих вразрез со взглядами комитета. Комитет в своей декларации, поданной французскому правительству, определенно выступил в защиту русских интересов и против присвоения иностранцами русского имущества, находившегося в их руках.
С приездом в Париж Бахметева31, посла Временного правительства в Америке, дело приняло сразу другой оборот. 2 февраля 1921 года находившиеся в Париже Гире32, Маклаков33 и Бахметев при участии Бернацкого собрали совещание, на котором было признано, что армия генерала Врангеля потеряла свое международное значение и Южно-русское правительство с потерей территории, естественно, прекратило свое существование. При всей желательности сохранения самостоятельной Русской армии с национально-политической точки зрения разрешение этой задачи встречается с непреодолимыми затруднениями финансового характера. Все дело помощи беженцам надлежит сосредоточить в ведении какой-либо одной организации. По мнению совещания, такой объединяющей организацией должен быть Земско-городской комитет помощи беженцам. Единственным органом, основанным на идее законности и преемственности власти, объединяющим действия отдельных агентов, может явиться совещание послов.
В силу этого и было принято решение образовать в Париже под председательством старшины дипломатического представительства М.Н. Бирса совещание послов с устранением представительства Главного командования, с финансовым комитетом, при участии Бернацкого, отказавшегося к тому времени от представительства Русской армии, и князя Львова34 в качестве уполномоченного Земско-городского союза.
Что же представлял собою Земско-городской союз, этот единственный орган общественного представительства, с которым считалось посольское совещание, включив его председателя, князя Львова, в свой состав? В Париже несколько месяцев перед тем было организовано частное общество, занявшееся делом самопомощи, приобретшее типографию для своих изданий и т. д. Общество это называлось Земско-городским объединением; в его состав входили все земские и городские деятели, выбранные на последних выборах прямой подачей голосов, все же остальные земские деятели, так называемые цензовики, допускались только по баллотировке. Вот это-то объединение, возглавляемое князем Львовым, и явилось инициативной группой, созвавшей в Париже, в конце января, съезд организаций земского союза и городского союза, действовавших в то время за границей в Лондоне, Нью-Йорке, Константинополе, Берлине и других городах.
Накануне созыва съезда в общество, именуемое Земско-городским объединением, были выбраны Милюков и Керенский, с целью, очевидно, подчеркнуть полную аполитичность. На съезде был выбран Земско-городской комитет помощи беженцам, как было объявлено в газетах, являющийся единственно полномочной за границей центральной организацией. В состав комитета были выбраны 30 членов. Все это были имена, за исключением трех или четырех, совершенно неизвестные земской России, а имена же Винавера, Минора, Рубинштейна, Коновалова и прочих явно свидетельствовали, что подбор людей в Земско-городской комитет делался вовсе не по признаку заслуженного авторитета в земской среде, а по совершенно иному основанию, а именно по скомпрометированности в революции, как говорил Милюков.
Таким образом, под флагом Земско-городского комитета, возглавляемого князем Львовым, укрылась группа лиц, использовавшая вывеску чужого заслуженного имени для своих собственных целей. Князь Львов, так же как и во время своего злосчастного председательствования во Временном правительстве, оказался во главе и вновь под контролем так называемой революционной демократии. Был сделан общественный подлог, было приобретено расположение американского и французского общественного мнения, но с русским обществом не сочли нужным считаться.
Что значило русское общественное мнение? Ведь русские были признаны беженской массой, ничего не значащей величиной в глазах демократических верхов, к тому же реакционно настроенной, а в силу этого и не заслуживающей никакого внимания. Так сложился высший орган попечения о русских за границей, якобы аполитичный, в действительности же находившийся под контролем политической группы левого направления, хозяйственный орган, стоивший на свое содержание значительных сумм, расходовавший средства по своему усмотрению с полным игнорированием армии. Этот орган попечения о русских беженцах, созданный по настоянию французского правительства, не мог пользоваться доверием в русской среде, вместе с тем он не приобрел и авторитета в глазах иностранцев. Пожертвования на нужды русского беженства не притекали в кассу Земско-городского комитета, а армия благодаря такому направлению политики была оставлена без поддержки и без средств.
Быть может, в той обстановке, которая сложилась в Париже, при вздутых демократических настроениях, господствовавших в то время, и трудно было создать какой-либо иной орган русского представительства за границей, но все те, кто был связан с армией, не могли не почувствовать, что вслед за левой общественностью и посольское совещание отвернулось от армии, и сделано это было под давлением иностранной державы, в то самое время, когда с таким отчаянием армия боролась за свое существование.
Мысль о создании единого центра русского представительства за границей возникла тотчас же после оставления Крыма Русской Армией. Однако попытки осуществления такого национального объединения в Париже, наподобие чешского и польского во время мировой войны, потерпели крушение, выродившись в ряд враждующих между собою отдельных групповых представительств: Учредительного собрания, Парламентского, Земского, Торгово-промышленного, а впоследствии правых монархических организаций и Национального Союза. Получился разброд, а не единство.
Необходимость создания общественного центра, находящегося в связи с армией, сознавалась в Константинополе и получила свое выражение в образовании Русского Совета, состоявшего из выборных представителей от парламентских комитетов, земских и городских организаций, торгово-промышленных и финансовых кругов, а также из лиц, приглашенных Главнокомандующим.
Хотя в Константинополе борьба за армию, полная трагизма, происходила на виду у всех, тем не менее только по истечении нескольких месяцев, с преодолением многих трений, удалось, наконец, организовать и открыть Русский Совет. Трения эти происходили потому, что и в константинопольской общественной среде были течения если не враждебные по отношению к армии и к ее Главнокомандующему, то и не такие, которые могли бы слиться в одно русло. Пережитки прошлого, интеллигентская отчужденность от армии и военной среды, наконец, роль, сыгранная некоторыми в революции, отталкивали их от сближения с военными кругами.
Психология таких общественных деятелей двоилась. Они признавали армию, но что они больше признавали – армию или так называемые завоевания революции, оставалось невыясненным; их непреодолимо тянуло к левым течениям, более родственным для них, и отталкивало от того, где им мерещились правые настроения. Одних обольщало то, что другим было ненавистно. Значительное же большинство, как и всегда, в своем поведении руководствовалось тем, где можно лучше устроиться, и психологию свою приспособляло к создавшейся обстановке. А так как в это время, под давлением французского правительства, уклон совершился в сторону Земско-городской организации, державшей в своих руках денежные средства и назначения на места, и напротив, быть на стороне армии – значило подвергать себя ударам, то естественно, что большинство предпочитало держаться в стороне от центра напряженной борьбы и не становилось определенно ни на ту, ни на другую сторону.
И если в Константинополе тем не менее создалось общественное представительство, всецело ставшее на сторону армии, то произошло это потому, что нашлись такие люди из русской общественной среды, которые были связаны с армией кровными узами, сжились и сроднились с нею. Они и образовали то крепкое ядро, вокруг которого сгруппировался Русский Совет.
Конечно, Русский Совет не оправдал ожиданий тех, которые надеялись найти в нем центр русского национального объединения за границей. Он и не мог сделаться таким центром. Константинополь был слишком удален от Парижа, где разрешались все вопросы международной политики, печать находилась под строгой цензурой оккупационных властей; наконец, многие из членов Русского Совета, проживая в других странах Западной Европы, не могли принимать в нем участия, и по необходимости Русский Совет замкнулся в сравнительно тесный круг Константинополя.
И тем не менее Русский Совет, несмотря на все затруднения, сыграл значительную роль в деле организации русского общественного мнения за границей. Такого центра, в котором объединялись бы самые различные политические направления, не сложилось ни в Париже, ни в Берлине; он сложился только в Константинополе. Никогда и тени партийного разногласия не замечалось в заседаниях Русского Совета. А там сидели рядом друг с другом Г.А. Алексинский, наводивший ужас своими выступлениями во II Государственной думе, и Шульгин, бросивший обвинение к сидевшим на левых скамьях той же II Думы, «не принесли ли они с собой в карманах бомбы», князь П. Долгоруко