Стройными рядами проходят один за одним, мерно отбивая шаг, юнкера военного училища. Генерал в черной фуражке с белым верхом здоровается с войсками. Русская песнь, захватывающая своими могучими звуками, и русское «Ура!» как раскаты грома. Вот она, русская сила. Русские люди, шесть месяцев прожившие в земляных норах, в развалинах Галлиполи, во вшах, в грязи, в холоде, в темноте, голодные, заброшенные в пустыню каменистого откоса…
«Спекулировать на живой силе «смертников», уцелевших от крымского кораблекрушения, – писали эсеры в «Современных записках» после ухода армии из Крыма, – строить на ней какие бы то ни было политические расчеты было бы не только верхом легкомыслия, это было бы вообще на границе допустимого. Между тем такие планы не оставлены, такие расчеты продолжают строиться, невзирая на уже обнаружившуюся тягу к выходу из того, что еще называется южно-русской армией. Многие попросту бегут, куда глаза глядят, чаще всего в Константинополь. Там их ловят и арестовывают. Другие тянутся на родину в надежде на великодушие победителей».
«А что будет дальше? – ставили они вопрос. – Устоит ли, может ли устоять от разложения армия, содержимая впрок, за колючей проволокой «острова смерти» или Галлиполи?» – и не без злорадства отвечали: «Не надо никакого искусства большевистских агитаторов, чтобы сила вещей привела эту армию к ее естественному концу». Они заранее предвкушали вожделенный день, когда последние солдаты и казаки будут брошены в трюм для отправки в Одессу и в Бразилию, а генералы и офицеры, подобно Слащеву, перейдя в лагерь победителей, будут лизать руку Бронштейна-Троцкого. Они ожидали этот день, как день своей победы – победы революции над реакцией.
Удары со всех сторон сыпались на армию. Людей вымаривали голодом, обманом, угрозами и насилием принуждали изменить своим знаменам и сдаться на милость большевикам. Из злобной партийности глумились, старались надломить последние силы, удушить ядом клеветы и натравливания.
А там среди голого поля, в труде и в неустанном напряжении, из обломков старого создавалась новая Россия. Камень за камнем выкладывался памятник, и на пустынном холме высоко поднялся курган из камней, как несокрушимый свидетель того, что могут сделать люди, когда они решили все перетерпеть, но не сдаваться.
«Только смерть может избавить от исполнения твоего долга». «Помни, что ты принадлежишь России».
В то время как в Константинополе происходила борьба за сохранение армии, борьба со всем миром – с иностранцами и с русскими, с врагами и с полудрузьями, – живые контингенты армии были расселены и рассредоточены по разным пунктам. Если бы не этот фокус борьбы за армию, который сосредоточился на берегах Босфора, – все эти люди, только что испытавшие дни поражения, эвакуации, мятущиеся и недовольные, отчаявшиеся и растерянные, растеклись бы по этим местам, как люди второго сорта, без территории, без покровительства, ждущие чужой благотворительности. Немногие нашли бы себе работу и пропитание; большинство обратилось бы в совершенно деклассированную толпу, и, конечно, идея о национальном достоинстве, о борьбе за культуру и государственность (а в это именно и вылилась борьба с большевиками) уступила бы место чисто материальным заботам о куске хлеба.
Но один центр бессилен был бы это сделать. Если бы в массе дезорганизованных остатков армии не жило импульсов к организации; если бы в этой массе не горел огонь убеждения в своей правоте; если бы в ней не жила горячая любовь к Родине и пламенный патриотизм; если бы, наконец, во главе отдельных ее частей не стояли твердые и преданные люди, сжившиеся с массой во время тяжелых боев, – то Главнокомандующий не мог бы иметь пафоса убежденности и силы, заражавшего тех, в руках которых была судьба армии. Главнокомандующий от своей армии впитывал в себя мужество продолжать эту борьбу; они – своей жизнью и молчаливым подвигом вызывали уважение и восторг даже у недоброжелателей; наконец – они были той материальной опорой, которая при случае могла стать опасной и грозной. И потому, когда обострялось положение, эта живая масса находила всегда сочувствие среди отдельных влиятельных лиц, охранявших армию своим авторитетом; а другие, которые, забыв всякие «романтические мечтания», руководствовались «реальной политикой», – уступали им из боязни осложнений в этом клубке национальных и политических противоречий. Все это сохранило армию при самых неблагоприятных условиях.
Переходя теперь к самому живому составу ее, мы должны отметить три группы, различные не только по случайным особенностям обстановки, в которую они попали, но и по своему характеру и особенностям быта. Первая группа состояла из войск, сформированных в первый армейский корпус (Галлиполи); вторая состояла из казаков (донцы, кубанцы, терцы и астраханцы), сведенных в один корпус (лагеря близ Константинополя, а впоследствии Лемнос); и третья – наши моряки, ушедшие на военных судах (Бизерта).
В состав первого корпуса (26 596 человек) вошли регулярные части бывшей Добровольческой, а затем Русской Армии. Здесь были остатки наших гвардейских полков, новые части – корниловцы, дроздовцы, марковцы и алексеевцы. Здесь была кавалерия, сохранившая свои ячейки старых кавалерийских полков, технические части и артиллерия. Здесь было ядро добровольчества, зародившегося на Кубани, занявшего Юг России, докатившегося до Орла, пережившего трагедию Новороссийска и испытавшего тяжелую борьбу в Таврии.
Все, кто помнит наше Добровольческое движение, вспомнит, что в кадры Добровольческой армии вливались всегда в значительной мере русские интеллигенты. От старого режима Добровольческая армия получила кадры старых царских офицеров, видевших бои Великой войны; от времен революции она получила приток юношества, оторванного от родной семьи и школьной скамьи. Поэтому неудивительно, что ее состав был в значительной мере интеллигентным, и в 1-м корпусе громадный процент приходился на долю офицеров и вольноопределяющихся. Борьба с большевиками была для них сознательной борьбой не только за свой дом и свою землю, но за принципы культуры и права.
Громадный процент офицерства, существование ячеек старых полков, боевая сплоченность новых полков Добровольческой армии поддерживали традиции старых регулярных войск, и если после пережитого пошатнулась дисциплина и поколебался дух, то в массе 1-й армейский корпус носил в себе элементы этой дисциплины и духа. Все это создавало те условия, при которых 1-й армейский корпус приобрел доминирующее значение во всей борьбе за армию.
Но кроме этого обстоятельства, два чисто случайных условия выдвинули первый корпус на первое место. Одним из этих условий было их расквартирование в Галлиполи, а другим – личное влияние командира корпуса, генерала Кутепова.
Галлиполи расположен за Мраморным морем, на берегу Дарданелльского пролива. К северу от него – полуостров, на котором стоит город, суживается, достигая у Булаира (в 18 км) всего 5–6 километров, а затем дорога ведет прямо на Константинополь. В случае каких-либо осложнений можно было внезапно пройти Булаир, а затем весь путь до самого Стамбула был свободен от артиллерийского обстрела. При незначительности союзных гарнизонов, при скрыто враждебном отношении к ним местного населения, твердые и стойкие части, какими скоро оказался 1-й корпус, могли явиться той искрой пожара, от которой могла загореться вся Европа. И это прекрасно ощущали и сами русские, и иностранцы, а потому у нас крепло сознание собственной силы, а у иностранцев – возникала необходимость считаться с этой силой.
Но как во всякой воинской организации личность вождя имеет первенствующее значение, так и для 1-го корпуса личность генерала Кутепова стала неразрывно связанной с его существованием. Необыкновенно прямой, смелый, патриотически настроенный, знающий психологию солдата и офицера, генерал Кутепов сумел не только слить всех в одно монолитное целое, но выявить то, что доминировало над всем: над всеми традициями старых полковых ячеек, преданиями гвардейских полков, навыками добровольческих частей – появилась, росла и крепла покрывающая все галлиполийская традиция.
Части 1-го корпуса уже перестали быть разрозненными элементами. Они перестали быть только военными частями. Как на всякой гражданской войне каждый участник есть воин и гражданин, разрушитель зла и созидатель новых форм, так галлиполийская армия окружила себя атмосферой русской государственности, со всеми ее атрибутами: своим судом, своей общественностью, своей литературой и искусством. На берегу Дарданелл генерал Кутепов создал микрокосмос России, и каждый участник этого изумительного явления чувствовал себя не пассивным, но творцом все новых и новых ценностей.
Казачья группа была в совершенно других условиях. Громадное большинство составляли подлинные казаки, оторванные от своих родных станиц. Казачий патриотизм, доказанный на вековой истории казачества, подымается до небывалых высот во время боев и тускнеет, когда казак-воин превращается в казака-земледельца. И когда казак оставляет свою пику – он тоскует по земле, по хозяйству, по своим родным станицам, тоскует, как русский мужик.
В казачьих частях не могло быть такого числа квалифицированно-интеллигентных людей, не было такого процента офицерства, и казачье офицерство в большей своей части вышло из среды тех же казаков-землеробов. Борьба с большевиками была для них не только борьбой за Россию, но и борьбой за тихий Дон и родную Кубань: принципы культуры и права уступали место стремлению освободить их вольные степи.
Казачья группа была сразу разрознена. Донской корпус был разбит в целом ряде лагерей у Константинополя (Хадем-Киой, Санджак, Чиленкир и Кабаджа); в нем числилось 14 630 человек. Кубанцы были помещены на острове Лемнос (16 050 человек). В отношении частей, находящихся в районе Константинополя, союзники сразу же приняли все меры, чтобы обезопасить эту часть на случай непредвиденных осложнений; Лемносская группа, обезоруженная, была со всех сторон окружена водою и оказалась заключенной в громадную водяную тюрьму. Таким образом, казаки, разделенные на две половины, не могли уже представить той физической силы, которая импонировала бы иностранцам.