Около этого же времени, по-видимому, было сочинено сказание о пребывании на Руси апостола Андрея, который будто бы за тысячу лет до Владимира крестил русских. Впоследствии, когда по поручению папы униатский епископ Поссевин пытался склонить Ивана IV к унии и сослался на пример более древней греческой церкви, принявшей Флорентийскую унию, царь надменно ответил: «Греки для нас не евангелие. Мы верим не в греков, а в Христа. Мы получили христианскую веру при начале христианской церкви, когда Андрей, брат апостола Петра, пришел в эти страны, чтобы пройти в Рим, таким образом, мы приняли христианскую веру в то же самое время как вы в Италии, и с тех пор доселе мы соблюдали ее нерушимо».
Отношения между русской церковью и греческой особенно обострились после того, как константинопольский патриарх, желая угодить польскому королю Казимиру, назначил митрополитом всея Руси королевского ставленника, западнорусского митрополита Григория. Московская церковь отказалась признать это назначение. Созванный по приказанию Ивана III собор русских епископов избрал всероссийским митрополитом Филиппа. И с этого времени русская церковь не только перестала посылать своих митрополитов для посвящения в Константинополь, но и в присягу, которую приносил посвящаемый архиерей, было внесено обязательство не принимать на Русь никого, поставленного Константинополем.
Конечно, главная причина стремления русской церкви к независимости крылась в политических интересах светской власти: великим князьям московским вовсе не хотелось оказаться под духовной опекой могущественного и всепроникающего римского папства, их тяготила даже сильная зависимость от Константинопольской патриархии. В общем русскому православию удалось отстоять свою самостоятельность от посягательств извне. Труднее оказалась борьба с другим, внутренним врагом — ересями, и характер этой борьбы был совершенно иным.
В Западной Европе XIV–XV вв. ереси получили широкое распространение среди городского населения и послужили основой будущей Реформации. Оппозиция феодализму со стороны народившихся в его недрах новых общественных сил часто выливалась в форму религиозных движений, направленных против официальной католической церкви, которая представляла опору и важнейший элемент феодального строя.
И в России в это время возникали ереси и также преимущественно в наиболее развитых городах — Пскове, Новгороде, Твери, Москве. Движения «стригольников» в XIV в. и особенно так называемая «новгородско-московская» ересь во второй половине XV в. носили антифеодальный и одновременно антицерковный характер.
Новгородско-московская ересь получила особенно широкое распространение в России 80–90-х годов XV в. Она привлекла к себе сторонников из самых различных слоев населения: купцов и ремесленников, низшего духовенства и крестьянства. Под религиозной оболочкой выразился социальный протест против феодального строя и господствующей православной церкви, которая к этому времени сама превратилась в крупного феодала, эксплуатировавшего народные массы. К этой ереси примкнули и некоторые представители боярско-княжеских кругов, для которых критика официальной церковной идеологии была одновременной формой оппозиции против усилившегося великокняжеского самодержавия, подавлявшего боярские вольности.
Относящийся к этому времени церковный источник отмечает, что «еретики столько прельстиша… яко не исчести можно», и если даже в этих словах содержится явное преувеличение, тем не менее они свидетельствуют о значительном размахе еретического движения. Руководство русской православной церкви и класс феодалов были основательно напуганы.
Еретики клеймили корыстолюбие и мздоимство, продажность, лицемерие и тунеядство, пропитавшие, как они утверждали, всю церковную иерархию сверху донизу, от митрополита до последнего священника, и, ссылаясь на книги Нового завета, противопоставляли этому нравственную чистоту христианской церкви «апостольских времен». Критике подвергались также некоторые из важнейших догматов православия.
В средние века, указывал Энгельс, «верховное господство богословия во всех областях умственной деятельности было в то же время необходимым следствием того положения, которое занимала церковь в качестве наиболее общего синтеза… существующего феодального строя.
Ясно, что при этих условиях все выраженные в общей форме нападки на феодализм и, прежде всего, нападки на церковь, все революционные — социальные и политические — доктрины должны были по преимуществу представлять из себя одновременно и богословские ереси».[30] Некоторые особенности в богословских идеях новгородско-московской ереси сближали ее с иудаизмом, отсюда присвоенное ей официальной церковью название «жидовствующих». Так, еретики отвергали основной догмат христианства о троичности бога и, ссылаясь на Ветхий завет, признавали только единого бога, творца и вседержителя неба и земли. Относительно Христа они учили, что он был не богом, а человеком, и отрицали возможность его воскресения и вознесения. Они не признавали некоторых христианских «таинств», в частности причащения, и выступали против поклонения иконам как «идолопоклонства», а также против культа святых, мощей и против монашества. Некоторые даже отрицали загробную жизнь и загробное воздаяние.
В полемике между еретиками и представителями православной церкви обе стороны черпали свои доказательства, конечно, прежде всего в библии, но еретики, по словам летописца, «больши ветхаго завета держахуся». Кроме того, если православная церковь употребляла ветхозаветные писания в славянском переводе с Септуагинты, то еретики, по-видимому, обращались и к греческим переводам Аквилы, Феодотиона и Симмаха. Возможно, они пользовались также собственными переводами: перевели или исправили по оригиналу Псалтырь и некоторые другие книги Ветхого завета. Об этом, в частности, упоминает ярый гонитель еретиков — новгородский архиепископ Геннадий (Гонозов) в одном из своих посланий к бывшему архиепископу ростовскому и ярославскому Иоасафу. Геннадий злобно жалуется на то, что еретики «псалмы Давыдовы или пророчества испревращали, по тому, как им еретицы предали Акила и Симмах и Феодотион».
Характерно также, что православный богослов, профессор Петроградской духовной академии И. Е. Евсеев в 1916 г., спустя четыре века после Геннадия Новгородского, повторил то же обвинение: «Еретики испревратили глубокое мессианское содержание Ветхого завета, данное у пророков, извратили ветхозаветную опору для Нового завета». И в качестве примера «испревращения» еретиками «важнейшего мессианского места» в Ветхом завете Евсеев указывает на книгу пророка Даниила (стихи 9:24-27). «По переводу с еврейского, — пишет профессор И. Е. Евсеев, — вместо точного обозначения времени, когда должен был явиться Христос-Старейшина, после вавилонского плена (что всегда выставлялось христианством как верх ветхозаветного пророческого прозрения) предлагалось видеть у Даниила предупредительное указание о появлений у евреев помазанника государя, который возвысит еврейское царство, осуществит мечту евреев о здешнем, земном господстве».[31] Но в том-то и дело, что в оригинальном древнееврейском тексте, на который могли сослаться (и, очевидно, ссылались) еретики в доказательство своей правоты, действительно нет ничего похожего на предсказание о пришествии на землю Христа, сына божия. Тот же Евсеев отмечает, что «испревращенная» еретиками Псалтырь «затеняет учение о троичности усиленным подчеркиванием единства Божия». Понятно, какие трудности испытывали в спорах с еретиками защитники церковных толкований. Но позиция их существенно ослаблялась еще одним обстоятельством.
Дело в том, что в это время на Руси, по-видимому, не было ни одного собранного в одном месте полного свода библейских книг. Как уже указывалось, использовались списки отдельных книг обычно из Нового завета, редко из Ветхого, а чаще всего паремийники, содержавшие избранные места из библии. И эти переписанные от руки книги изобиловали множеством искажений, частью неумышленных, а частью умышленных, связанных с непониманием, неправильным пониманием, произвольным толкованием «темного», по мнению писца, места, а то и с невнимательностью, небрежностью или слабой грамотностью переписчика. И вот теперь, когда книги библии стали предметом не только душеспасительного чтения, но и пристального разбора и ожесточенных споров, такое положение со Священным писанием, очевидно, должно было представиться церковному руководству не только неудобным, но и опасным: подобные разногласия в одних и тех же библейских книгах могли, пожалуй, вызвать у пользовавшихся ими — и не только у еретиков! — «соблазнительные мысли», «неправые толкования» и даже подозрительное отношение к «святоистинности» всей библии.
Все эти соображения, связанные с трудностями идеологической борьбы против еретиков, должны были побудить руководство русской православной церкви принять меры, чтобы иметь в своем распоряжении текст библии, лучше отвечавшей ее интересам, чем те разрозненные и разнохарактерные списки, которые до сих пор находились в обращении. Не случайно первое издание в России библии в едином своде и полном объеме связано с именем злейшего гонителя еретиков — Геннадия Новгородского. Однако важнейшей особенностью этого издания является как раз то, что оно было делом не отдельного лица. Инициативу влиятельного иерарха русской церкви Геннадия Новгородского в какой-то степени поддержали такие известные деятели церкви, как митрополит Геронтий и Иосаф, бывший архиепископ Ростовский, а также известный церковный писатель, особенно яростно полемизировавший с еретиками, — Иосиф Волоцкий.
Задуманное Геннадием дело оказалось очень непростым. В его расчеты, конечно, не входило дать новый перевод всех библейских книг. Скорее имелось в виду собрать, выверить, соответствующим образом отредактировать уже бывшие в обращении списки священных книг. Что касается тех книг, которые архиепископ не мог найти или переводы которых на славянский язык не существовали, у Геннадия был выход обратиться к греческой Септуагинте, с нее заново перевести книги, не найденные в славянском переводе, и проверить по ней другие имевшиеся. Возможность такая у Геннадия была. Известно, что среди лиц, привлеченных им к сотрудничеству для издания библии, было несколько человек, достаточно подготовленных дня этого дела, образованных и знавших ряд древних и новых языков. Мы знаем имена по крайней мере трех из них. Димитрий Герасимов, занимая должность толмача на государственной службе и выполняя различные дипломатические поручения, неоднократно ездил за границу. Не раз бывал он и в Риме. Герасимов, по-видимому, неплохо знал греческий язык (впоследствии его назначили переводчиком при знаменитом Макс