име Греке) и хорошо — латинский, а из новых языков — итальянский и немецкий. Возможно, ему был знаком и древнееврейский. Во всяком случае, Герасимов имел вполне ясное и правильное представление о том, каким путем до́лжно идти при переводе библии. В одном из его более поздних переводов имеется следующее замечание: «Веждь же, еже иде же в книгах Ветхого Завета (то есть в переводах — М. Р.) ложь открывается, тещи подобает к книгам Еврейским древним, зане Ветхий Завет первее в языце Еврейском написан есть. Аще убо в книгах Нового завета, — тещи подобает к книгам греческим». Епископ Филарет считает, что «при познаниях Герасимова и при близости его к архиепископу Геннадию, более чем вероятно, что он был деятельным сотрудником в составлении полного списка».[32]
Пожалуй, еще более любопытной фигурой был другой сотрудник новгородского митрополита, который также принял активное участие в работе над подготовкой нового издания библии, — католический монах, доминиканец Вениамин. В одном из списков Геннадиевской библии при переводе Маккавейских книг, сделанных в 7001 г. (1439 г. по новому стилю), обнаружена следующая приписка: «Сия книгы Маккавейския преведошася с Латинского языка на Русский лета перваго по седьмой тысящи повелением господина преосвященного архиепископа Геннадия от некоего мужа честна, презвитера, паче же мниха обители святаго Доминика Вениамина, родом словенина, ведуща Латинский язык и грамоту, сведуща же отчасти Греческа языка и Фряжска». Упоминается также имя третьего переводчика — Власия, который переводил с латинского и немецкого.
Имея в своем распоряжении столь опытных и квалифицированных переводчиков, Геннадий мог, очевидно, пойти по одному из двух указанных путей: либо по тому, который считал правильным Димитрий Герасимов, то есть сверяя книги Ветхого завета, написанные первоначально на древнееврейском языке, с еврейской библией, а остальные книги — с их греческими подлинниками; либо избрав в качестве единственного источника для сверки и пополнения славянского текста ветхозаветных книг только Септуагинту. Геннадий и его окружение, однако, избрали третий путь. «Нельзя не отметить, — пишет П. А. Юнгеров, — в труде Геннадия сильного влияния Вульгаты. Геннадий взял ее своим главным руководством вместо греческой Библии… Филологический анализ обнаруживает, что Геннадиевский свод содержит часть текстов, судя по языку и грамматике близких к XI в. и кирилло-мефодиевскому времени, местами с болгарскими поправками (Пятикнижие, книги Иисуса Навина, Судей, Руфь, Псалтырь). Другие — по тем же признакам являются более поздними переводами с греческого и, наконец, книги Паралипоменон, Ездры (I, II и III), Неемии, Товит, Юдифь, Премудрость Соломона, неканонические части книги Есфирь (10–16 гл.) и I и II Маккавейские книги сделаны уже совсем не с греческого, а с латинского текста Вульгаты, а также с Вульгаты сделаны в книгах пророков Иеремии и Иезекииля ряд вставок, отсутствующих в Септуагинте; наконец, каноническая часть книги Есфирь переведена с еврейского. Из Вульгаты же заимствованы расположение ветхозаветных книг и предисловия к ним. Последние частью переведены с немецкого перевода Вульгаты».[33]
Примечательно, что в Геннадиевский свод оказались, таким образом, включенными книги, за которыми восточная, греческая церковь, а также русская традиционно не признавали канонического достоинства и которые, следовательно, не считались «богодухновенными», между тем как западная, католическая церковь как раз настаивала на их «богодухновенности». В спорах с православием католические богословы черпали из этих книг аргументы в свою пользу по важнейшим догматическим расхождениям между восточной и западной церквами. Известно, например, что когда на Флорентийском соборе (1439 г.) учение о «чистилище» было признано одним из главных догматов католической церкви, основным доказательством послужило одно место из II Маккавейской книги (12:39-45). В нем говорится, что Иуда Маккавей, осматривая после одного сражения трупы павших соратников, обнаружил на многих спрятанные под одеждой языческие амулеты. Тогда он приказал собрать со всех воинов деньги и отправить их в Иерусалим, чтобы там на эти средства принесли в храме жертвы и совершили молитвы за согрешивших. Это он сделал, «помышляя о воскресении Аще бо падшим восстати не чаял бы, излишно было бы и всуе о мертвых молится». Поэтому-то он «за умерших моление сотвори, яко да от греха очистятся». На эту главу и ссылались католические теологи в доказательство существования «чистилища», то есть особого места на «том свете», где души умерших грешников еще могут быть очищены от неискупленных при жизни грехов с помощью молитв, добрых дел, милостыни бедным и даров на храм, совершаемых за покойных их живыми родственниками или близкими людьми через посредство служителей церкви. Православная же церковь до этого времени отвергала догмат о чистилище, как не принимала и другие решения Флорентийского собора.
Как объяснить эту переориентацию славянской библии с востока на католический запад, с греческой Септуагинты на латинскую Вульгату?
Среди русских православных богословов по данному вопросу не было и нет единства. В то время как одни объясняли, что в распоряжении составителей Геннадиевского свода не было под руками соответствующих греческих списков или переводчиков, знавших греческий язык, а была латинская печатная библия, другие пытаются найти более глубокие причины. Так, И. Е. Евсеев усматривает главную причину в «насильственном воздействии на канонические особенности восточного православия католической пропаганды». Совершенно невероятно, считает Евсеев, чтобы в таком существенном пункте разногласий между православием и католичеством, как оценка канонического достоинства книг Священного писания, пункте, обсуждавшемся на множестве соборов, начиная с IV в., Геннадий в XV в. «с легким сердцем, сознательно и добровольно пошел на капитуляцию и признал необходимым восполнить источник своего исповедания добавлениями католическими, решительно отвергавшимися до того времени православной церковью».[34] Помимо «насильственного воздействия» католической пропаганды Евсеев увидел еще и другую причину этой, по его выражению, «искусной тайной победы» католицизма над православием в «решительной невнимательности и небрежности церковной власти того времени».[35]
Причина того, что новгородский митрополит Геннадий с одобрения и благословения высших иерархов русской православной церкви взялся за пересмотр и «исправление» славянской библии по образцу католической, несомненно, крылась в стремлении использовать богатый опыт, накопленный католической церковью в борьбе с ересями. Известно, что Геннадий в связи с этим вел беседы с приехавшим в Россию германским послом и даже записал с его слов рассказ о деятельности недавно учрежденной в Испании инквизиции, которая тогда особенно свирепствовала, искореняя ереси. Копию записи Геннадий переслал митрополиту Зосиме. В этом послании Геннадий с завистливым восхищением приводит пример расправы с еретиками в Испании: «Ано Фрязове во своей вере какову крепость держат! Сказывал ми посол цесарев про Шпанского короля, как он свою очистил землю, и аз тех речей и список тебе прислал». Когда впоследствии и Геннадий получил возможность расправы с некоторыми еретиками, он словно скопировал ряд издевательски жестоких приемов у католической инквизиции. Например, «еретиков» перед въездом в Новгород «повелевавше Геннадий всажати на коня в седла вьючные и одежда их повеле обращати передом назад и хрептом повеле обращати их к голавам конским, яко да зрят на запад о уготованный им огонь. А на голавы им повеле възложити шлемы берестены остры, яко бесовьскиа, а еловцы мочалны, а венци соломены, с сеном смешаны, а мишени писаны на шлемах чернилом: „Се есть сатанино воиньство!“ и повеле водити по граду, и сретающимь их повеле плевати на них, и глаголати: „Се врази божии и христианьскии хульници“». Видеть в этом какое-то «насильственное воздействие» со стороны католичества на новгородского митрополита, конечно, нет решительно никаких оснований. Православное духовенство и само не стеснялось в средствах, борясь с инаковерующими.
Точно так же не имеет смысла рассматривать изменения, перенесенные в Геннадиевскую библию из Вульгаты, как «вынужденную капитуляцию» православия перед католичеством. Нет сомнения, что в целях полемики с еретиками выгоднее было использовать в качестве «священного писания» латинский вариант Вульгаты хотя бы потому, что версия Вульгаты, пройдя через руки христианина-переводчика уже в древности, оказалась соответственно обработанной в духе христианской догматики. Включая в свой свод неканонические книги, Геннадий и его окружение имели в виду, конечно, не интересы католической церкви. Ведь тот же самый текст II Маккавейской книги (12:39-45), который католические теологи пускали в ход против православных в доказательство существования чистилища, мог сослужить службу и православной церкви в полемике против тех из еретиков, которые отрицали вообще возможность воскрешения мертвых и загробного воздаяния.
В послании собору епископов Геннадий настаивал на том, чтобы с еретиками не «преть» о вере, не вступать в полемику. Необходимо, писал он, на соборе «о вере никаких речей с ними не плодити, только для того учинити собор, что их казнити — жечи да вешати». В словах Геннадия чувствуется горький опыт. Вероятно, не без влияния еретиков у многих и не относивших себя к еретичеству возник не только интерес к библейским текстам, но вместе с тем и критическое отношение к ним и вкус к спорам на религиозные темы.
Это были, конечно, схоластические споры, в которых обе стороны черпали свою аргументацию из одного и того же источника — библии. Любопытный образчик подобного спора приводит источник того времени — «Просветитель», сочинение ярого врага еретиков Иосифа Волоцкого. Предметом спора является место из книги Бытия, где речь идет о сотворении человека: «И сказал бог: сотворим человека по образу нашему, по подобию нашему…» (Быт. 1:26). Слова