тив еретиков и «инославных», и которая была связана с именем знаменитого Максима Грека.
Выше отмечалось, что у раннехристианского и средневекового духовенства до изобретения книгопечатания было двойственное отношение к внесению всякого рода исправлений в тексты священных писаний. В этом вопросе церковь чувствовала себя постоянно между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, непрестанное накопление искажений в различных списках, естественно, приводило к тому, что эти списки, во-первых, все более отдалялись от оригинального, а, во-вторых, разные списки начинали различаться и между собой к недоумению и «соблазну» внимательного читателя. Выйти из этого положения можно было, очевидно, только одним путем, выправляя испорченный текст славянских книг по наиболее исправным славянским же спискам или непосредственно по лучшим греческим, как это, например, сделал еще в XIV в. митрополит Алексий. Но, с другой стороны, внесение любого рода изменений в религиозные книги ставило церковных деятелей перед реальной опасностью уронить в газах верующей массы авторитет этих книг, в особенности Священного писания.
Противники исправления, охранители «древлего благочестия» ревниво относились ко всякой попытке изменить что бы то ни было в своих книгах, а особенно если эти попытки исходили «со стороны».
Что касается требований выправить славянские книги по греческим, то у русских охранителей «древлего благочестия» на это был свой ответ: не у греков следует искать истину, потому что у них «вера православная испроказися Махметовой прелестью от безбожных турок» и вообще греки допустили в свою веру «растление» латинское. Писатель XVI в. Филофей, старец Елизарова монастыря, в послании к великому князю Ивану Васильевичу решительно заявляет, что в то время как Константинопольская церковь «соединения ради с латынью на осьмом (то есть Флорентийском. — М. Р.) соборе… разрушися и положися в попрание яко овощное хранилище Великой Русии… едина ныне святая соборная апостольская церковь восточная паче солнца во всей поднебесной светится». Русь, утверждали охранители, сберегла издревле свою веру во всей чистоте и полноте нерушимо, не поступившись ни одной мелочью в обрядности, ни одной буквой в священной книге.
Влияние и силу «охранителей» на горьком опыте испытал один из самых ученых богословов на Руси того времени — знаменитый Максим Грек (до принятия монашества Михаил Триволис). Он происходил из богатой и знатной греческой семьи города Арта. Время рождения Максима в точности не известно — между 1470 и 1480 гг. Родители его были образованными людьми, «философами», как их называли, и они позаботились о том, чтобы с детства дать сыну хорошее образование. А когда Максим вырос, его направили учиться в центр западноевропейской культуры того времени — Италию. Он слушал лекции в университетах Падуи и Венеции, Рима и Флоренции, изучал в библиотеках этих городов сочинения западных богословов, древнегреческих философов и современных светских ученых. Во Флоренции на него произвели огромное впечатление проповеди знаменитого Савонаролы, гневно бичевавшего падение нравов в Италии и особенно развращенность духовенства, призывавшего очистить церковь и направить ее в правильное русло истинного христианства «апостольских времен». Воспоминания об этом человеке Максим пронес через всю свою жизнь. Может быть, влияние Савонаролы сыграло определенную роль в решении Максима принять монашество. Он, однако, остался верен религиозным традициям своей родины, восточному православию, и, покинув Италию, переехал на Афон, «Священную гору», где в эти десятилетия, после падения Константинополя, сложился крупный центр православного богословия. Библиотеки афонских монастырей были особенно богаты, и здесь Максим, принявший постриг в Ватопедском монастыре, имел возможность пополнить свое богословское образование, отдавшись чтению христианских писателей.
Если из Италии Максим Грек вывез солидную филологическую подготовку и превосходное знание древних языков — греческого и латинского, то на Афоне он, по-видимому, имел возможность несколько освоить и славянский, познакомиться с южнославянскими богослужебными текстами. Может быть, последнее обстоятельство и сыграло важную роль в его дальнейшей судьбе.
В 1515 г. монастырские власти Афона получили грамоту из Москвы от великого князя московского Василия III. Грамота содержала просьбу прислать в Москву монаха Ватопедского монастыря старца Савву, «книжного переводчика». Великий князь обещал не задержать его надолго и щедро наградить. Но старец Савва по старости и болезни был не в состоянии пуститься в столь дальнюю дорогу. Вместо него назначили Максима. В ответной грамоте Василию Ивановичу афонское начальство так характеризовало Максима: «искусный божественному писанию и к толкованию и преведению всяких книг, и церковных и глаголемых еллинских».
Максим Грек приехал в Москву только в 1518 г. Он познакомился с книжными сокровищами великокняжеской библиотеки, в которой оказалось много ценных греческих рукописей, и сразу же получил первое поручение: перевести с греческого на славянский язык Толковую Псалтырь, то есть Псалтырь с приложением толкований различных «отцов церкви».
Это произведение было выбрано для перевода не случайно. «Толковая Псалтырь, — пишет B. C. Иконников, — была тем необходимее для борьбы с еретиками, что церковь преимущественно на нее опирается в своих доводах, подтверждающих истинность лица Иисуса Христа и других событий апостольской церкви, тогда как жидовствующие, основываясь главным образом на Ветхом завете, опровергали самые основания христианского учения».[38]
Так как Максим Грек первое время еще «мало разумел» церковнославянский язык, то ему в помощь были приданы несколько русских переводчиков, в том числе знакомый уже нам по переводам для Геннадия Новгородского толмач Дмитрий Герасимов, а также старец Власий. Оба они, вероятно, немного владели греческим, но зато хорошо переводили с латыни. Герасимов в одном из своих писем так описал метод их работы: «Ныне Максим Грек переводит Псалтырь с греческого толковую великому князю, а мы с Власом у него сидим переменяясь: он сказывает по-латыни, а мы сказываем по-русски писарям». Переписчиками при них состояли монах Сильван (Селиван) и Михаил Медоварцев.
Работа по переводу Толковой Псалтыри заняла полтора года. По завершению ее Максим представил законченный труд великому князю, тот передал его митрополиту, у которого перевод Максима Грека получил полное одобрение. Написанное несколько позже «Сказание о Максиме» повествует о том, как однажды митрополит со всем собором пришел в царские палаты, причем один клирик торжественно нес в руках новопереведенную Псалтырь. И «все восхвалили ее как источник истинного благочестия». А великий князь «с радостью принял книгу и почтил трудившегося не только похвалами, но и большою наградою».
Считая свою миссию оконченной, Максим Грек просил Василия Ивановича разрешить ему вернуться на Афон. Но великий князь отправил «довольную милостыню» афонским монастырям и константинопольскому патриарху, а Максима задержал, дав ему ряд новых поручений по переводу и исправлению богословских и богослужебных книг. И Максим продолжал трудиться. А между тем над его головой уже собирались тучи.
Выше говорилось, как подозрительно относились широкие круги русского духовенства к внесению любых изменений в «святые» книги, особенно когда они исходили «со стороны». А Максим в свои переводы изменения вносил. К задаче книжного исправления Максим подошел, мы бы сказали, творчески. До него исправление состояло главным образом в поиске разных славянских списков, их сличении и выборе наилучшего варианта — часто по субъективному мнению исправителя. Максим Грек считал необходимым не только сличать исправляемый славянский перевод с греческим текстом, но и проявил критическое отношение к делу. В результате уже в первом представленном им переводе Толковой Псалтыри оказались расхождения с бывшими тогда в употреблении текстами псалмов. А затем подобное произошло и при исправлении других переводов ко все возрастающему недовольству почитателей «древлеписьменных книг».
«В сих трудах, — пишет митрополит Евгений, — …нашедши множество ошибок в словено-русских книгах, не только от переписчиков, но и от первых переводчиков, по неискусству их в греческом языке, огласил он в народе словено-русские книги неисправными и несколько нескромно при всех случаях опорачивал оные. За сие жарко вступились приверженные к древлеписьменным книгам, почитавшимся у них переведенными от богодухновенных переводчиков. Они вопияли, что по древлеписьменным книгам спасались Святые Отцы Российские и что Максим портит только поправками своими древние славянские книги».
Максиму вначале можно было не особенно опасаться своих врагов, пока он пользовался покровительством великого князя и митрополита. Но настало время, когда отношение последних к Максиму коренным образом изменилось. Причин этому было несколько.
В Москве в эти десятилетия разгоралась борьба между двумя лагерями. Главный вдохновитель и идеолог одного из них уже известный нам Иосиф Волоцкий, сподвижник Геннадия Новгородского в жестоком преследовании и истреблении еретиков, настаивал на праве церкви и, в частности, монастырей, приобретать богатства, владеть землей и крепостными. Представители второго лагеря именовались «нестяжателями» в отличие от «иосифлян», которые получили название «стяжателей». Их взгляды отражал в своих выступлениях игумен Сорского скита за Волгой Нил Сорский, а после его смерти в 1508 г. — Вассиан Косой. Нестяжатели резко нападали на корыстолюбие церковной верхушки и объявили недопустимым для монастырей владение землей и крестьянами. Нестяжатели осуждали роскошную жизнь представителей высшего духовенства. Нил Сорский требовал, «чтобы у монастырей сел не было, жили бы черньцы по пу́стыням, а кормили бы ся рукоделием». Расходились иосифляне с нестяжателями и по вопросу об отношении к еретикам. Если Иосиф Волоцкий и его сторонники настаивали на самой жестокой расправе с еретиками, даже раскаявшимися, — призывали к казням и сожжению на костре, то Нил Сорский и «заволжские старцы» считали возможным более мягкое обращение с ними: «кающихся еретиков и свою ересь проклинающих церковь Божия приемлет простертыми дланьми». Естественно, что обе партии в подкрепление своих взглядов ссылались на Священное писание и творения «отцов церкви».