олемист, как А. Курбский, и тот опасался вступать в религиозные споры с иезуитами или протестантскими проповедниками, которые «зело бо сварливы и упрямы» и «искуссными силлогизмами поганских (языческих — М. Р.) философов вооружены; смешавши елокуцию з диалектическими софизматы… истинну тщатся разорите араторскими штуками». Курбский предостерегал: «Иже бы без ученых нашей страны не стражатиси с ними» и не ходить на их «беседы хитролестнейшие».[46]
Что касается Артемия, то живший несколько позже православный писатель Захарий Копыстенский, явно преувеличивая его заслуги, утверждал, что он «в Литве от ереси арианской и лютеранской многих отвернул, и через него Бог справил же ся весь народ Русский в Литве в ереси тыи не перевернул». Однако, сам Артемий неоднократно признавался в трудностях, которые он испытывал, споря с еретиками. Для того, чтобы устоять против них православному, убеждал Артемий, важнее всего изучать Священное писание, изучать не только духовенству. С гневом и презрением пишет Артемий о тех «епископах» и «учителях» на Руси, которые утверждают, что простым людям читать Священное писание грешно и вредно: «И ина словеса глаголются от неких мнящихся быти учителей грех простым чести апостол и евангелие! И мнози… боятся и в руки взяти. И паки: не чти много книг, да не в ересь впадеши!» Наоборот, утверждал Артемий, нужно «со многим тщанием и смирением испытывати истины разум в Божественном писании». Это важнее, чем тратить годы на изучение философии, риторики, силлогизмов «поганских философов», или «древних языков»: «Может бо истинное слово просветити и умудрити в благое правым сердцем без грамотикиа и риторикиа».[47]
Интересно, что почти в тех же словах писал о необходимости изучать библию Фавст Социн в одном из своих писем: «Нужно учиться философии, но философии, которая состоит в правильном понимании Бога и его воли, содержащейся в Священном писании». Последнее, по мнению Социна, и должно изучаться главным образом, и к нему должно быть сводимо изучение светских наук, которые имеют только относительную цену. «Мало нужна риторика…, прочие же светские учебные предметы еще менее важны для Священного писания, за исключением философской этики, но и тут им лучше обращаться к самой Библии».
Трудность положения А. Курбского, Артемия и других защитников православия состояла еще в том, что если в споре против католиков-иезуитов православные полемисты могли опираться в определенных случаях на сочинения «отцов церкви», то против социниан и вообще против протестантов этот прием был не эффективен: протестанты, как известно, не признавали авторитета «Священного предания», они руководствовались только Священным писанием, то есть библией.
Между тем библией-то в полном объеме православные Западной Руси и не располагали. Геннадиевский свод, хотя уже существовал около ста лет, но его в Московском государстве было всего несколько списков, в Западной же Руси этот свод вообще невозможно было найти. Имелась еще печатная библия на белорусском языке, изданная Франциском Скориной, но православные богословы этого издания не одобрили, заподозрив в ней кто латинское, кто протестантское влияние. Неодобрительно отозвался об этом издании и А. Курбский: «Книги обретаются в земле нашей Ветхаго и Новато завета и пророческие вси, а перевод Скорины Полотского, преведены не в давних летах, аки лет 50 или мало к сим, с препорченных книг… Таков же и Библии Люторов перевод, согласующ по всему Скорининым Библием».
Курбский не без основания подозревал в переводе Скорины влияние Реформации. Он обвинял протестантов в сознательной «порче» священных писаний: «Священныя книги Моисейския и пророческия… в преводех изпорчены. И где прилучится в них быти о Христе реченному явне или гадательне, во множайших местех горняя долу поставленно (то есть с ног на голову, искажено. — М. Р.), и никакого же согласующе древним семидесят проповедником… И несть пользы христианскому роду от растленных их книг священным писанием преводится, но паче соблазны и сметение».
Единственно правильной А. Курбский считает версию семидесяти двух переводчиков, которые были «подвигнуты на свой труд самим богом».
На основании того, что мы знаем о личных отношениях между А. Курбским и князем Острожским, отношениях близких и дружественных, кажется вполне вероятным, что в издании Острожской библии Курбский сыграл определенную и весьма значительную роль. Известно, что князь Константин Острожский, которого впоследствии официальное православие объявило верным поборником и защитником православия, в действительности был далеко не последовательным в своих отношениях к другим вероисповеданиям, что дало повод одним исследователям обвинить его в беспринципности, в то время как другие объясняли это «высшей веротерпимостью». Одно время Константин Острожский склонялся к унии с католицизмом, а позже — к объединению православных с протестантами. Спустя пять лет после Брестской унии по инициативе Константина Острожского в 1595 г. состоялся собор в г. Торуни, в котором приняли участие и протестанты и православные. Константин представил собору свои предложения; суть их сводилась к тому, что православные и протестанты должны действовать совместно, потому что у них вера одна, а различны лишь обряды. Православные епископы, присутствовавшие на соборе, эту «инструкцию» Константина принять отказались, и в решениях собора было записано только, что православные и протестанты должны уважать убеждения друг друга и взаимно оказывать помощь.
В отличие от Константина Острожского, Курбский был непримирим по отношению ко всем «инославным» и к любым ересям. Он неоднократно укорял Константина Острожского за то, что тот привлек протестантов сотрудничать в издательской деятельности и преподавать в Острожской «академии». Несомненно, имея в виду Константина, он в одном из своих посланий гневно обрушивается на дерзость и глупость некоторых «христианских начальников», которые не только «тех ядовитых драконов в домех своих питати и ховати не стыдятся, но и за оборонителей и помощников их себе мнимают. И что еще дивнейшаго: за духовных, бесов духовних, церковь Божию обороняти им разсказуют и книги сопротив полуверных Латинов писати им повелевают». В другом послании к князю Константину он объясняет эту неразборчивость последнего в выборе своих помощников «нерадением ради прочитания священных Писаний». «Есть ли, государю, был еси хотя мало прочитал, послухав мене, слуги твоего верного, не токмо бы возгнушася еси сам от таковых дохматов или ответов просити, или взыскивати, но и другим, нашей страны правоверным христианом возбранил бы еси и запретил».[48]
Во всяком случае, обширное предисловие к Острожской библии содержит обращение к читателю вполне в духе воззрений Курбского:
Тяжелое время переживает православная церковь. «Волцы тяжцы нещадно расхищают и распужают овчее стадо христово». Повсюду выросли «злохитрые ереси», выступающие «злохульно», «все древнее обновляюще», даже «в единстве светозарно повселенне славимого тресъставно божество коснуться дръзнуша» — имеются в виду, несомненно, антитринитарии-социниане. Необходимо обратить оружие против тех, кто «яко дьявол, рыкая, яко лев, приходит некий церковь растерзати». Но для этого необходимо быть «искуссным в вере и добродетелях по преданию церковному», с каковой целью и решено издать «Божественные писания обоего завета, глаголемые греческим языком Вивлия, для всех повсюду православных христиан».
Далее от имени князя сообщается, что он, задумав «для укрепления веры» издать библию, «книги обоего завета», встретился со многими затруднениями: «дела зачати невозмогох, ниже бо делателей, еже творити сие, изобретохом, ибо и книг глаголемых Вивлия в звод сего дела начальством не имехом, дабы нашему изволению к начальству сего содеяния во всем была довольна», то есть не нашлось сразу ни достаточно подготовленных к такому сложному делу людей, ни книг библейских, которые можно было бы взять в качестве оригинала. И не только в Острожском княжестве, «но и во всех странех роду нашего славянского ниже едина обретеся совершенна во всех книгах ветхаго завета, токмо от благочестива и в православии изрядно сиятельна государя и великаго князя Иоанна Васильевича Московского и прочая… богоизбранным мужем Михаила Гарабурдою, писарем великаго княжества Литовского с прилежным молением испрошенную сподобихомся прияти совершенную Вивлию, с греческого языка семидесят и двема преводники множае пятисот лет на славенский преведенную еще при великом Владимире, крестившем землю Русскую. Тоже и иных Вивлий много изобретохом, различных письмен и языков и сих следованием испытати (то есть сверить между собой) повелехом, аще все согласуются во всем Божественном писании».
Как и следовало ожидать, результат сверки и сопоставления различных полученных из разных мест списков и версий был обескураживающим: «Обретеся многоразлично не токмо разноствия но и развращения (то есть искажения), чесо ради (отчего) велие смущение прияхом. К сему же наваждением искони противника всякому добру, диавола, много разорителей и хульников сея преславные и неизреченные вещи показовавшиеся». Кроме того, сообщается в предисловии, на Западе нашлось немало противников издания славянской православной библии, хотя, кто были эти противники, не совсем ясно, может быть католики, в частности иезуиты, которым, конечно, была не по душе затея князя Острожского, или протестанты, но, может быть, и кое-кто из представителей западно-русского православного духовенства высказался против намерения князя Константина издать «новую» библию, ведь нашлись же подобные «ревнители древлеписьменных книг» в Московской Руси. Однако в Западной Руси в условиях, когда православие со всех сторон утеснялось «инославными», такого рода «ортодоксы», конечно, не могли иметь решающего влияния. Тем не менее, пишет Константин о себе, «во удивлении и размышлении бех велице», не зная, выйдет ли у него что-нибудь из задуманного дела или нет. Он колебался, «размышляя в сердце своем, аще делати или престати». И все же решил не отступаться. Князь направил послания во многие страны: «яко Римские пределы, так Кандийские островы» и во многие греческие, сербские и болгарские монастыри, и даже к самому «наместнику апостола» — «патриарху Константинополя, Нового Рима и вселенскому патриарху Иеремии, отовсюду запрашивая и людей достаточно сведущих… в писаниях еллинских и славенских, якоже и зводов (то есть списков библии) добре исправленных».