Таким образом, в распоряжении издателя будущей библии оказались, по его словам, и нужные книги, и нужные люди, и он с ними, и с «инеми многими, наказанными и сведущими добре в писаниях» много советовался и с общего совета и «единомышленного согласия… звод древнего писания славного и глубочайшего языка и письма еллинского от 72 блаженных и богомудрых преводников…, от языка еврейска во еллинский преведенную, избрах, она же паче инех множае со еврейскою и словенскою соглашатеся. И сего во всем неизменно и несумненно последовати повелех. Ныне же… совершения сподобихся видети».
Не известно в точности, какие именно тексты оказались в распоряжении острожских «справщиков» и печатников, в числе которых активное участие принимал, как уже говорилось, московский первопечатник Иван Федоров. Несомненно, использована была латинская Вульгата и некоторые другие существовавшие тогда печатные издания библии, в частности перевод Вульгаты на чешский язык, так называемая Пражская библия (1488 г.), и перевод библии на «русское наречие» Франциска Скорины, а также некоторые южнославянские (сербские, болгарские) переводы отдельных книг. Что касается рукописных изданий, то, вероятно, были получены какие-то списки греческие, и в том числе тот список, о котором издатель уверяет, что это был текст семидесяти двух «преводнинов», то есть Септуагинта, и этот текст решено было положить в основу ветхозаветной части нового издания, ибо с ним «множае», то есть больше всего согласовался, и славянский перевод. Но какой славянский перевод имелся в виду? Несомненно, тот самый, который был получен из Москвы от царя Ивана Васильевича и который, по-видимому, был представлен Москвою посланцам Константина Острожского как древнейший, сделанный еще при князе Владимире.
Однако в действительности, что отметил еще в начале XIX века Евгений (Болховитинов), и что подтвердилось позднейшими исследованиями, «оба сии уверения несправедливы». Евгений указывал, с одной стороны, на «неверность» Острожской библии греческому тексту Септуагинты, с другой стороны, что доставленный Острожскому князю от царя Ивана Васильевича список был точно такой же, какой (один, может быть, из старейших в России, писанный в 1538 г.) находится доныне в Московской патриаршей библиотеке. «Острожское издание, — продолжает Евгений, — кроме малых и редких перемен обветшалых и простонародных слов на новейшие и славенские, совершенно сходно с сим списком и даже во многих местах с теми же описками, пропусками и смещениями против греческого подлинника. Сверх всего сего и в списке и в Острожском издании целые книги: Товита, Юдифи и Третья Ездры переведены не с греческого, а с латинской Вульгаты, и многие места в пророках правлены с сей последней. Но сего не сделали бы ни Кирилл, ни Мефодий, ни переводчики Владимирова века. Посему очевидно, что перевод сей Библии новейших времен».[49] Позднейшие исследования привели ученых к вполне определенному заключению, что полученный в Москве список «совершенной», то есть полной, библии был, конечно, не Кирилло-мефодиевским, а Геннадиевским сводом. И именно он при сравнительно небольшом исправлении преобразился в Острожскую библию.
Если даже верно, что князь острожский приказал своим «справщикам» «во всем неизменно и несумненно» следовать греческому тексту семидесяти двух, то также верно, что справщики приказания князя не выполнили. И, скорее всего, не только по причине недостаточных способностей и знаний.
Мы не знаем имен всех, кто принимал участие в сверке и переводах, и кто был редактором Острожской библии. Известно, что в основанной тем же князем Константином «академии» изучались древние языки — латинский и греческий, и что преподавали в ней греческие «дидаскалы» — учителя, из которых одних по просьбе князя прислал константинопольский патриарх, а другие были местными учеными-греками. Во главе училища стоял ректор Герасим Смотрицкий, человек известный своей ученостью. Он и возглавил дело по изданию Острожской библии. В предисловии к изданию Герасим обращается к читателю со смиренной просьбой не слишком «возненавидеть» его, если в книге обнаружатся недочеты: «Молю мене недостойного ненаучения ради не возненавиди, вем бо… яко сия… требоваше множайшего разума. Аз же составих, елико многох оумалением си смысла… яко училища николе не видех… Аще своею волею дерзнул бых на сие, безответен убо был бых, но повеления благочестивого князя отрещися отнюдь не возмогох». Эти слова следует рассматривать, скорее всего, как образец «смирения паче гордости». Дело не в том, что острожские переводчики и редакторы не были в состоянии основательно выверить для нового издания библии старые славянские переводы Септуагинты или дать новый, если даже не вполне совершенный, хотя бы лишенный тех существенных расхождений с оригиналом, какие были в полученном из Москвы списке. Издатели и не ставили перед собой этих задач. Более того, можно думать, что, посылая в Острог свой список библии, Иван IV или митрополит, или кто-то другой по их поручению особо оговорил недопустимость или нежелательность сколько-нибудь существенных расхождений между предпринимаемым изданием и тем списком, который был вручен представителю князя Острожского, и который, вероятно, как уже было сказано, для придания ему большего авторитета, выдавали за перевод, сделанный более пятисот лет тому назад.
Если только этот московский список был действительно Геннадиевской библией, то есть библией, фактически признанной и принятой московской церковью, то понятно, насколько московскому церковному руководству, по крайней мере, царю и митрополиту, представлялось желательным, но в то же время рискованным и даже опасным неподконтрольное им предприятие Константина Острожского. Иметь две значительно расходящиеся между собой славянские православные библии было, пожалуй, еще хуже, чем не иметь ни одной, — это Константин Острожский понимал не хуже Ивана IV. Но, может быть, сыграло свою роль еще одно обстоятельство. Примерно два года спустя после издания Острожской библии князь Константин вел переговоры с папой Григорием XIII относительно соединения православной западнорусской церкви с римской, то есть фактически об унии. И в том же году он обратился к папе с другой просьбой — прислать для Острожской «академии» «ученых и испытанных людей католиков греческого обряда», то есть униатов. В Острожской «академии» действительно преподавали наряду с православными учителями и католики. К. Харлампович пишет по этому поводу: «Князю Острожскому казалось, что сближение православной церкви с римской должно начаться с примирения богословских разностей, следовательно, путь к этому шел через школу». Не исключено также, что еще ранее Константин увидел возможность подобного сближения и в издании новой библии на славянском языке. Геннадиевский свод, приблизившийся, как мы уже знаем, к Вульгате, открывал такую перспективу. В этом, возможно, скрывается одна из причин, почему издатели Острожской библии в предисловии, на словах заверяя в строгом и «несумненном» следовании греческой версии семидесяти двух, на деле выбрали в качестве основы для своего издания именно Геннадиевскую библию, которая для католической церкви должна была казаться, во всяком случае, менее «схизматичной» чем точный перевод Септуагинты.
Следует отметить, что в отличие от Пражской библии 1488 г. или библии Франциска Скорины, переведенных на языки, близкие к местным, народным наречиям того времени, Острожская библия сохранила в основном тот же традиционный церковно-литературный славянский язык, на котором созданы и Геннадиевский свод, и другие еще более древние списки. В значительной мере именно этим объясняется тот факт, что в дальнейшем Острожская библия была принята как московской церковью, так и православными церквами других славянских народов и в течение двух веков оставалась единственно употребительной в России версией Священного писания, версией, которая легла в основу и следующей, так называемой Елизаветинской библии, доныне употребляемой русской церковью, а язык Острожской библии стал нормой церковнославянского языка на все последующее время.
Митрополит Евгений высказал приведенное выше мнение об Острожской библии, основываясь на исследованиях своего знаменитого современника, чешского слависта Йозефа Добровского, который после сопоставления рукописной библии из синодальной (бывшей Московской патриаршей) библиотеки с Острожской печатной еще в 1816 г. писал: «Острожские издатели ограничились лишь тем, что отпечатали присланную им из Москвы рукопись со всеми ее недостатками». Добровский очень низко оценил Острожскую библию как произведение «лоскутное», несамостоятельное. Позже Горский и Невоструев высказали мнение, что труд острожских издателей и редакторов был серьезнее, чем это показалось Добровскому. Они, например, целиком перевели с греческого книгу Есфирь, которая в Геннадиевский свод вошла частью в переводе с еврейского, частью с латинской Вульгаты, и сделали заново перевод с греческого Песни песней. Некоторые ветхозаветные книги подверглись пересмотру и сличению с текстом греческим и латинским, кое-где исправлялся текст, восполнялись пропуски, исключалось лишнее и т. д. Но, как указывает П. Юнгеров, «далеко не все опущенное справщики вставили, не все лишнее удалили и не везде правильно поправили»; многие изменения, внесенные острожскими справщиками, носят характер «ошибочных и произвольных».[50]
В некоторых местах Острожской библии видна большая сравнительно с Геннадиевским текстом близость к греческой Септуагинте, например, в книгах Паралипоменон, Ездры, Неемии. Но чаще исправления делались по Вульгате. Так, книга Иеремии в Геннадиевской библии, переведенная в основном с Вульгаты, исправлена острожскими справщиками по Вульгате же. Без изменения оставлено расположение книг по Вульгате, и впервые в славянской библии текст разделен на главы опять-таки по Вульгате.
Больше всего изменений сравнительно с текстом Геннадиевской библии внесено в Пятикнижие и в книгу Иисуса Навина. Зато раздел писаний — книги Иова, Экклезиаста, Псалтырь, Премудрость Иисуса сына Сирахова, так же, как новозаветные книги, почти в точности совпадают с Геннадиевским текстом. Интересно, что некоторые места в Острожской библии не имеют параллелей ни в одном из известных науке списков или версий. Может быть, в распоряжении острожских справщиков были какие-то рукописи, до нас не дошедшие?