В 1616 г. «именной» грамотой царя Михаила Федоровича ему поручалось пересмотреть и исправить церковный Требник (сборник молитв, читаемых при совершении различных обрядов). Вместе с двумя другими учеными монахами Дионисий трудился полтора года, сверяя требовавшую исправления книгу с разными списками и печатными изданиями. Дальнейшую судьбу Дионисия митрополит Евгений описывает следующим образом: «Сие поручение царя навлекло ему со всеми сотрудниками его самые жестокие гонения, потому что, когда представил он выписку об ошибках и подлогах в церковных возгласах при конце молитв, а особливо о напрасном и в недавнее только время при патриархе Иове сделанном „прилоге“ (добавлении в молитву. — М. Р.) слова „и огнем“ в молитве навечерия Богоявления при освящении воды, то защитники старинных неисправных книг огласили его еретиком и воздвигли на него негодование Ионы, митрополита Крутицкого, который тогда между патриаршеством был местоблюстителем патриаршего престола и главою всего духовенства. Дионисий подвержен был суду и осужден к лишению сана. Ему сверх того наложили епитимью по тысяче поклонов в день, а приставленные к смотрению за ним простерли жестокость свою еще до того, что шесть недель держали его на полатях в дыму».
Вместе с Дионисием пострадал и его сотрудник по исправлениям Арсений Глухой, который тоже был «заключен во узы», а позже выпущен Филаретом из темницы и продолжал исправление некоторых церковных книг, но по распоряжению осторожного Филарета только по древним славянским спискам. Патриарх не хотел осложнять своих отношений с «ревнителями».
История Дионисия достаточно выразительно рисует расстановку сил по вопросу об исправлении богослужебных книг и обрядов. С одной стороны, прямая заинтересованность правящих кругов в изменении этих книг по образцам, употребляемым в греческой и других восточных церквах, с другой — сильнейшее сопротивление со стороны консервативно настроенной части духовенства, включая некоторых высших церковных чинов, сопротивление, с которым вынуждены были считаться патриарх и даже царь.
Все же, как мы видели, некоторые попытки в этом направлении, хотя очень нерешительные и осторожные, делались уже при Михаиле Федоровиче в первой четверти XVII в. Продолжались они и при следующем царе, Алексее Михайловиче.
Претензии русского православия на вселенскую роль неизбежно должны были побудить его перейти от политики обособления в религиозной жизни к политике сближения с другими православными церквами, к идейно-культовой унификации в масштабах вселенского православия. А это означало, прежде всего, изменение во взглядах на греческую церковь. Уже патриарх Иосиф (1642–1652) заявил о единении русской церкви с греческой, «чтобы русскому народу патриарха константинопольского слушаться, ибо константинопольская церковь — источник и начало православия». При том же патриархе в Москве издается ряд книг, в которых настойчиво проводится мысль о том, что греческая вера и четыре греческих патриарха восточных церквей «нерушимо, цело и невредимо соблюдают и днесь православную веру», что греческая церковь «установления Спасителя своего и блаженных учеников его и святых отец предания и седьми вселенских соборов Духом святым собранных устав не нарушает, ни отменяет и ни в малейшей части не отступает… аще и в неволе пребывания светится истинною верою… ничего же бо турци от веры и от церковных чинов отьимают, только дань… от греков приемлют… Да заградятся всякие уста, глаголющих неправду гордынею и уничижением на смиренных греков». Последняя выдержка взята из сочинения «О вере единой, истинной и Православной и о святой церкви», составленной игуменом киевского монастыря Нафаниилом и через некоторое время переизданной в Москве (1648 г.). В 1648 г. в московской типографии по распоряжению патриарха Иосифа переиздали «Грамматику славянскую» Мелетия Смотрицкого с предисловием, в котором с полным сочувствием приводились высказывания Максима Грека о необходимости исправления славянских «божественных книг» путем сверки и согласования их с греческими.
Проблема «исправления» богослужебных славянских книг становилась все более актуальной еще и по другим причинам. Следует иметь в виду, что уже в первой четверти XVII в. в Москве довольно интенсивно работала правительственная типография, где издавалась главным образом церковная литература. С этого времени Москва начинает снабжать другие нуждающиеся славянские православные церкви не только деньгами и предметами культового обихода, но также богослужебными книгами московской печати. Так, например, из Москвы получали богослужебную литературу монастыри на Афоне. Но, открыв в ней расхождение с греческими книгами, тамошний архиепископ грек Даниил объявил присланные издания еретическими и распорядился их сжечь, а обнаружившихся среди афонских монахов защитников московских книг подвергнуть соборному осуждению, а в случае непокорства даже сжечь. Книги московские действительно сожгли, а одного наиболее стойкого их защитника, монаха-серба, хотя и не сожгли, но отдали в рабство турку. Характерно, что, когда московский посланник Арсений Суханов обратился по этому поводу с жалобой к иерусалимскому патриарху Паисию, последний, не одобрив факта сожжения московских книг, решительно, однако, заявил, что именно русские книги содержат неправильности и искажения, почему их и надо исправлять по греческим.
Не менее, а, пожалуй, даже более важной была проблема нормализации отношений с украинской православной церковью. Еще в первой четверти XVII в. эти отношения определялись по существу положениями Стоглавого собора. Как указывалось выше, украинская православная церковь некоторыми своими обрядовыми особенностями приближалась к греческой и отличалась от русской. Одно время руководство русской церкви придало такое значение этим отличиям, что относилось к православным украинцам и белорусам почти как к «инославным». Так, собор 1620 г. вынес определение, по которому перешедшие в российское подданство православные украинцы и белорусы должны были подвергнуться вторичному крещению, и этот обряд совершался даже над священниками. А несколько позже специальными указами царь и патриарх Филарет запретили ввоз в Московское государство «литовских», то есть напечатанных в Западной Руси, книг как «еретических»; обнаруженные же книги отбирались и даже сжигались. Но по мере того как все более реальной становилась перспектива воссоединения Украины с Россией, а русской церкви предстояло принять под духовную юрисдикцию целый народ, взгляд на украинское православие как на ересь становился явно нецелесообразным. С конца тридцатых годов постановления собора 1620 г. относительно «перекрещивания» украинцев и белорусов и запрещения «литовской» литературы фактически потеряли силу.
В русских правительственных и церковных кругах идея политического и религиозного объединения под эгидой русского царя всех православных народов, страдающих от притеснений «иноверцев» или «инославных», постепенно становится все более популярной. Идея эта, несомненно, была близка и самому царю Алексею. Никон при поставлении его на патриарший престол в речи, обращенной к царю, пожелал ему, чтобы бог распространил его державу «от моря до моря, и от рек до конца вселенной», и «расточенная в благочестивое твое царство, возвратил и собрал воедино… во еже быти ти на вселенной царю и самодержцу христианскому»; исходя из этого, есть все основания думать, что и сам молодой царь считал себя призванным объединить «расточенные» православные народы, верил, что ему самому, или, может быть, его преемникам суждено вернуть наследие предков, византийских императоров, и овладеть не только Киевом, столицей Древней Руси, но и Константинополем, центром всего восточного православия.
В этом случае важным и необходимым шагом на пути к будущему политическому и религиозному объединению и царь и патриарх должны были считать унификацию с другими православными церквами в культе и ритуале. В вопросе об исправлении богослужебных книг и обрядов Алексей Михайлович определенно придерживался ориентации на греческую церковь и опирался на влиятельные светские и духовные круги.
Но и теперь среди московских правящих кругов не было единства в этом вопросе. Царя поддерживали царский окольничий Ф. Ртищев, царский духовник Стефан Вонифатьев, архимандрит Новоспасского монастыря Никон (впоследствии митрополит новгородский, а еще позднее патриарх всея Руси), протопоп Казанского собора И. Неронов, юрьевский протопоп Аввакум и суздальский протопоп Никита Добрынин (Пустосвят). Сходясь во мнениях, что необходимо исправить некоторые обряды и церковные книги, члены этого кружка по-разному понимали свою задачу.
В то время как одни, например Ф. Ртищев, считали нужным производить исправления по греческим образцам, и к этому склонялся сам царь Алексей, другие допускали только одну возможность — исправлять по «древлеписьменным» славянским книгам в соответствии с решениями Стоглавого собора. К последней группе относились Никон (до конца 40-х годов), Неронов, Аввакум, Никита Пустосвят и многие другие.
Постепенно, однако, партия, ориентировавшаяся на греческую церковь, пользуясь поддержкой царя, усиливала свои позиции. На ее сторону перешел Никон, ставший в 1648 г. митрополитом новгородским, а в 1652 г., после смерти патриарха Иосифа, поставленный патриархом всея Руси. Впоследствии его бывший единомышленник, а позже ярый противник по вопросу о церковной реформе Неронов язвительно укорял Никона: «Святитель, иноземцев (то есть греков и украинцев) законоположения ты хвалишь и обычаи тех принимаешь благоверны и благочестии, тех родители нарицаешь, а мы прежде сего у тебя же слыхали, что многажды ты говаривал нам: „гречане-де и Малые России потеряли веру, и крепости и добрых нравов нет у них, покой де и честь тех прельстили и своим де нравом работают, а постоянства в них необъявилося и благочестия нимало“».
Теперь Никон широко использовал для своих целей знания и опыт греческих и украинских ученых-богословов. Отношение его к грекам изменилось настолько, что некоторые из них называли его «филэллином», а киевских ученых-монахов теперь стали специально приглашать в Москву в качестве учителей для «риторского обучения», в качестве переводчиков с греческого и латинского языков и справщиков, то есть редакторов религиозной литературы.