Прекрасно зная, насколько активно вмешивается папство во внутренние дела католических государств, Петр менее всего мог желать сближения православия с католицизмом. Точно так же не желал он и распространения среди русских протестантизма. Правда, нуждаясь в привлечении на службу в России иностранных специалистов, Петр еще в 1702 г. объявил в манифесте о допущении «свободного исправления веры всех, хотя от нашей церкви отдаленных христианских сектов… Совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственность пещись о блаженстве души своей». Но вместе с тем решительно запрещалось под страхом сурового наказания «совращение» православного в любое другое вероисповедание или в раскол, а «еретики» подвергались преследованию. Идеологической опорой своей власти Петр I намеревался сделать православную веру, а духовным главой русского православия — самого себя.
Как известно, после смерти в 1700 г. десятого патриарха Адриана преемника ему не было назначено. В том же году по указу Петра была учреждена должность экзарха и местоблюстителя патриаршего престола, на которую, опять-таки по воле Петра, назначили молодого и образованного Стефана Яворского, епископа Рязанского. Через некоторое время, однако, кое-что в деятельности Стефана насторожило царя. По-видимому, Стефан Яворский не прочь был не только «блюсти» патриарший престол, но и воссесть на него, по крайней мере, один из его политических противников прямо обвинял Стефана в том, что тот «с крайним прилежанием трудился, чтобы чин и власть патриаршую получить». Известно также, что стремления Стефана Яворского поддерживала и некоторая часть русского духовенства, в особенности высшего, например, Димитрий, митрополит Ростовский. Речь идет о той частй духовенства, которая никак не могла примириться с потерей самостоятельности в церковных делах. Феофан Прокопович, несомненно, выражая взгляды Петра, не без основания усматривал в тенденциях этой части русского духовенства «папский дух, неведомо как достигший к нам».
Вместе с тем известно было отрицательное отношение Стефана Яворского к грекам, к их богословскому авторитету. Не удивительно, что греческие и восточные патриархи заняли резко враждебную позицию по отношению к Стефану. В 1702 г. иерусалимский патриарх Досифей в письме к Стефану упрекал его в склонности к латинству и рекомендовал ему не стараться стать патриархом, потому что ни он, Досифей, ни прочие восточные патриархи не признают его в этом сане. В 1705 г. тот же Досифей в послании к Петру настаивал уже на том, чтобы отрешить Стефана Яворского даже от должности местоблюстителя.
Сам Петр I не был заинтересован иметь в лице Стефана «латинизированный» вариант Никона еще и потому, что местоблюститель патриаршего трона в нескольких случаях не постеснялся открыто выразить свое недовольство новыми порядками, введенными царем, и даже допустил выпады в адрес Петра.
Вместо того, чтобы менять местоблюстителя патриаршего престола, Петр I пошел на более решительную меру — он вообще ликвидировал патриаршество на Руси. В 1721 г. указом царя вместо должности патриарха учреждается новый коллегиальный орган — Святейший правительствующий синод, который отныне и должен был ведать всеми церковными делами. Стефан Яворский назначается президентом Синода. Но в сущности в результате этой реформы духовное ведомство, как замечает С. Г. Рункевич, «было вставлено в тот круговорот государственной машины, где достоинством было… безличность и слепое послушание» воле царя и его ближайших помощников. Роль президента в конце концов свелась к тому, чтобы подписывать заранее заготовленные синодальные «определения». Действительным и формальным главой русской православной церкви отныне стал царь — современники это отлично понимали. Лейб-медик царя и будущий первый президент Академии наук Л. Л. Блюментрост в письме немецкому философу Христиану Вольфу писал: «В России сам император есть supremus pontifex (первосвященник. — М. Р.), и он управляет не так, как угодно духовенству, которое обязано повиноваться ему».[54]
Что касается восточных патриархов, то они могли быть только довольны падением влияния Стефана Яворского, а известие об учреждении синода встретили вполне благожелательно. Петр, со своей стороны, извещая константинопольского патриарха Иеремию о нововведенной форме управления русской православной церкви, не преминул в своем послании заверить патриарха в том, что «оному духовному святейшему синоду определили мы чрез учиненную инструкцию, дабы святую церковь управляли во всем по догматам святые православные кафолические церкви греческого исповедания неотменно и оные догматы имели бы за правило непогрешимое своего правления».
Нет смысла переоценивать вольнодумие Петра в отношении религии. Как известно, его ближайшего помощника в проведении церковных реформ Феофана Прокоповича некоторые современники подозревали в отсутствии каких бы то ни было религиозных убеждений. Но когда известный историк и политический деятель В. Н. Татищев, также приближенный к Петру, позволил однажды себе «злоречие» в отношении Священного писания, Петр собственноручно наказал его тростью, приговаривая: «Я тебя научу, как должно почитать оное и не разрывать цепи, все в устройстве содержащие… не заводи вольнодумства, пагубного благоустройству».[55]
В религиозной своей политике Петр действовал отнюдь не из теологических соображений и не только потому, что восточное православие было религией основной массы его подданных. Немалую роль сыграли политические соображения. Со стороны восточных патриархов царь не опасался каких-либо попыток политического вмешательства или давления на Российское государство, того, чего всегда можно было ожидать от папства. Напротив, Петр не без оснований полагал, что руководители восточных церквей, обычно зависевшие от русского правительства и получавшие от него почти регулярные субсидии, ни в чем не посмеют ему отказать и будут поддерживать его политику как внутреннюю, так и внешнюю. В этом аспекте можно, по-видимому, объяснить и петровский указ о новом издании славянской библии.
Этим указом от 14 ноября 1712 г. предписывалось: «В Московской типографии печатным тиснением издать Библию на славянском языке, но прежде тиснения прочесть ту славянскую Библию и согласить во всем с греческою 70 преводников Библиею, и быть у дела того в смотрении и правлении Еллиногреческих школ учителю, иеромонаху Софронию Лихудию, да Спасского монастыря архимандриту Феофилакту Лопатинскому да типографии справщиком Федору Поликарпову и Николаю Семенову, в чтении справщиком же — монаху Феологу да монаху Иосифу. А согласовать и править в главах и стихах и речах противу Греческия Библии грамматическим чином, а буде где в славянской против греческой Библии явятся стихи пропущенны, или главы переменены, или в разуме Писанию священному греческому противность явится, и о том доносить преосвященному Стефану, митрополиту рязанскому и муромскому и от него требовать решения».
И. Е. Евсеев отметил, что указ 1712 г., в котором «подверглась косвенному осуждению первопечатная московская Библия 1663 г., по традиции передававшая справу греческой истины по латинскому оригиналу, наносил в то же время удар по „западническим“ тенденциям, по „латинству“ московского духовенства».[56]
Справщики сразу же принялись за работу, но только через десять лет, в январе 1723 г., смогли представить синоду свои замечания и исправленный текст в восьми рукописных томах. Синод, в свою очередь, донес об этом царю, и Петр повелел выдать справщикам награду: по сто рублей каждому, но с печатанием библии не стал торопиться. «Волнения и беспокойства, вызванные раскольническими смутами, — пишет Юнгеров, — побудили осторожнее отнестись к предполагаемому изданию Библии».[57] 5 февраля 1724 г. последовал новый царский указ синоду: «Новоправленную Библию печатать с таким определением, дабы в той новоправленной Библии прежние речи, которые переправлены, против тех новоисправных на брезех (на полях. — М. Р.) означены были без опущения, дабы не было от неспокойных человек нарекания и к народной смуте».
После этого дело с изданием новой исправленной славянской библии снова затянулось более чем на четверть века. Только в 1751 г. она вышла в свет в 2-х томах in folio[*], с обширным предисловием, которое составлено одним из последних исправителей — Варлаамом Лящевским — и в котором излагается долгая предыстория издания.
Мы узнаём из этого предисловия, что после смерти Петра I Екатерина I также издала указ о напечатании библии, но опять-таки с оговоркой о необходимости тщательной повторной сверки с греческим переводом, «чтобы все было положено таким образом, как Восточная греческого исповедания церковь содержит неотменно», поскольку предварительной проверкой было обнаружено, что петровские справщики далеко не все исправили по греческому тексту, «а иное — по еврейскому подлиннику, а иное — по латинскому переводу». «И опять, — скорбно заключает В. Лящевский, — тако дело сие безо всякого производства погребено было в глубоком молчании».
И при Анне Ивановне был издан аналогичный указ, а затем и Елизавета Петровна «якоже изустными указами не единократными, тако и письменными повелети изволила, дабы как возможно без дальнейшего продолжения исправление священной Библии окончити и безсумнительно в печать произвести».
Одну за другой синод создавал комиссии ученых справщиков, которым поручалось довести до конца исправление славянской библии, но работа продвигалась так медленно, что, как замечает В. Лящевский, можно было думать, что «дело сие Божие, а не человеческое, — того ради по недоведенным судьбам Божиим и совершитися невозможно доселе».
В сложном положении оказались синод и создаваемые им комиссии по исправлению библии. С одной стороны, переиздавать Московскую первопечатную библию образца 1663 г., то есть по существу Острожскую библию, без всяких изменений представлялось невозможным. Этот старый перевод библии на славянский язык «за грубость и неправильное сочинение неотложно требовал исправления», с огорчением констатировал В. Лящевский, автор Предисловия к изданию 1751 г., потому что «в той Московской Библии первопечатной не точию грамматических, но и самой истине противных погрешений усмотрено». А с другой стороны, ответственных лиц преследовал постоянный страх, как бы исправление не привело к «смущению умов», новому расколу или, еще хуже, к падению в глазах верующих авторитета Священного писания.