Уже петровским справщикам было ясно, как отмечает автор Предисловия, что императорское требование точно следовать греческому переводу семидесяти выполнить практически невозможно, так как дошедшие списки Септуагинты значительно различались между собой, а в указе не было оговорено, какого списка придерживаться, — «зело трудно исследовати в коем составе греческого языка истинный семидесяти перевод содержится». Оставался единственный выход: «не с единым, а со многими греческими семидесяти толковников библейными составами свидетельствовать». При этом справщики должны руководствоваться отнюдь не соображениями достоверности того или иного варианта. Перед справщиками была поставлена задача: в случае, если обнаружатся расхождения между славянским и греческим текстом, «касающиеся до перемены в разуме, а также до умножения или умаления стихов или до перемены глав или стихов, то… всеприлежно сносити с разными греческими составами… и аще в коем-либо точию не было бы противно истине обращется, тако яко же в Первопечатной, то оное оставляти действительным на ряду, яко же бе в Первопечатной». Иначе говоря, перед исправителями была поставлена задача использовать все возможности к тому, чтобы новоправленная библия как можно меньше отличалась от прежней.
И все-таки становилось ясно, что отличия между старым и готовившимся новым изданиями будут неизбежны и, следовательно, неизбежно появятся нападки со стороны «невежд, а паче от злых и противных святой церкви раскольников не без клеветы к смуте народной последует злосеятельство», будто бы в новой библии истина заменена ложью. Поэтому еще в постановлении синода 22 октября 1735 г. указывалось, чтобы в «новоправленной Библии прежние речи, которые переправлены, против тех новоисправных на брезех обозначены были без упущения… с надлежащими отметками, по примеру печатаемых на иностранных диалектах книг… а также сносить вниз понеже разумным людям оное видно будет без сумнения».
Сталкиваясь с бесчисленными трудностями, справщики то и дело отказывались брать на себя ответственность и предпочитали обращаться за разъяснением в синод. А синод, которого эти запросы также ставили в тупик, отправлял их обратно, требуя «не предлагать таковые более Святейшему синоду, дабы от оного предложения… остановки делу не происходило». В отчаянии некоторые справщики старались под разными предлогами избавиться от своей почетной, но чересчур ответственной и тягостной обязанности. Дело дошло до того, что двух таких «отказчиков», профессоров Киевской академии Варлаама Лящевского и Гедеона Сломинского, «трипликатным» синодальным указом велено было «везти в Петербург по почте денно и нощно, нигде не задерживая».
В 1741 г. синод в очередной раз докладывал императрице Елизавете о «немалых трудностях и недовольстве» с подготовкой к изданию и исправлений библии. «Понеже новоисправленных речей без числа много, из которых каждая выносится вниз при алфавите», то будет огромная путаница и множество типографских «погрешностей и помешательства» и «вместо пользы последует тщета, ибо не помыслит никто, что типографские то погрешения, но всяк скажет, что так-то, знать, и в греческом переводе». И даже если осмотрительные и прилежные справщики «никаким помянутым погрешностям и пометкам войти не допустили, то однакож читатели так напечатанной Библии никогда не удовольствуются, ибо почти все стихи новоисправленными речениями наполнены, — то читая кто Библию так напечатанную, и на всякой строке или стихе да еще не единожды останавливался, покамест азбучную литеру внизу страницы увидит и поправление сыщет, между тем старое из глаз потеряет, и что в Библии человек позабудет, и принужден будет паки в старом тексте искать алфавита, а по другой и третьей такой остановке без сомнения скучая и книгу от себя бросит… И какова будет новоисправленная Библия, толикими погрешениями наполненная?… Раскольникам новая к оглаголиванию и клевете на святую церковь материя произойдет, ибо скажут: паки поправляют и потому как первому так и второму поправлению верите не надобно».
Встал также вопрос о многочисленных расхождениях в разных списках греческого перевода семидесяти. Нужно ли их где-нибудь на полях оговаривать в новом издании библии? В 1741 г. новое определение синода решительно запретило это делать: «Разности и несогласия, усмотренные в самих греческих экземплярах и кодексах не выносить на сторону», потому что «всех на стороне вместить невозможно, да и печатать хотя не все небезопасно, дабы простой народ, который между догматами и недогматами, нужными и произвольными речами, непременными и удобоприменяемыми речениями разделить не умеет, видя их множество разностей и несходства, не подумал: И Бог весть чему и верить, сего ль или оного ль держаться?» Синод повелел «собрать все расхождения в общую отдельную книгу, которую по окончанию печатания Библии ему и представить».
В 1744 г. последовал новый указ Елизаветы Петровны: в довольно раздражительном тоне императрица предписывала закончить исправление библии к празднику Пасхи. И это повеление не было выполнено. Только в 1751 г. рукопись новоисправленной библии была сдана в типографию и в том же году вышла в свет.
Одни исправления внесли в текст без оговорок, другие оговорили на полях. Но бо́льшую часть поправок вынесли отдельно. «Все они, — указано в Предисловии, — от первой до последней выписаны в книгу величиной не менее библейного состава, и книга сия, к делу исправления библейного присовокуплена и содержится в типографии, в коем деле и показаны все исправления».
Перед вторым изданием, 1754 г., в новоправленную библию внесли дополнительные изменения. А затем славянская библия переиздавалась уже почти без всяких поправок, за исключением связанных с орфографией, написанием отдельных имен и названий или с изменениями в некоторых подстрочных примечаниях и на полях.
Что же нового было внесено в библию 1751 г. сравнительно с Московской первопечатной 1663 г.?
В Предисловии к библии 1751 г. исправители утверждали, что они, «подражая отцам святым, то едино в деле исправления священной Библии имехом, еже согласно во всем греческому семидесяти переводу наш славянский перевод издати. Сего ради ничесоже нами не внесено в текст, еже не обретеся в греческом, ничесоже не исключено, точие еже ни в едином [греческом списке] обретеся. Ничесоже от речений первые печати (то есть Московской библии 1663 г. — М. Р.) не пременено, точию еже не бе согласно в значении греческому речению, или не по свойству славянского языка положено бе».
Однако эти заверения далеко не во всем соответствовали действительности. Исправители никак не могли выполнить всего того, о чем они написали, хотя бы уже потому, что в поставленной перед ними общей задаче скрывались глубокие внутренние противоречия. Они не могли придерживаться в своей работе какой-то определенной системы, ориентироваться на какой-то один наиболее надежный греческий список, на одну версию, так как им приходилось обычно останавливаться на том варианте, который предполагал наименьшие изменения в уже существовавшем, привычном славянском переводе, «дабы не учинилось разорения старой русской Библии текстам». Так, Псалтырь, ранее переведенная с древнееврейского и по Вульгате, вошла почти без всяких изменений и в новоправленную библию. А некоторые книги Ветхого завета, в библии 1663 г. переведенные с Вульгаты, теперь были заново переведены с греческого текста семидесяти (книги Товита, Юдифь); 3-я книга Ездры, в переводе семидесяти вообще отсутствовавшая — по причине того, что была составлена позднее этого перевода, в Петровско-Елизаветинской библии оказалась в переводе с Вульгаты.
При пересмотре некоторых мест, особенно важных в догматическом отношении, исправители обращались к толкованиям «отцов церкви» и знаменитых византийских богословов, отступая в таких случаях от греческого текста семидесяти, так что в этих местах славянский перевод принял по существу «толковательный характер». Другим местам, особенно «темным» в старом переводе, переводчики в нескольких случаях сообщили более ясный смысл, также отойдя от греческого текста.
Однако, придав в одних случаях славянскому тексту новоправленной библии довольно произвольный характер, в других переводчики проявили чрезмерный буквализм, или, лучше сказать, «копиизм». Известный православный авторитет П. А. Юнгеров характеризует, например, следующим образом перевод в славянской библии одного из ветхозаветных произведений, книги Иова: «Наш славянский перевод сохранил все трудности греческого текста, увеличив их еще своим „копиизмом“ в склонениях, спряжениях, словосогласованиях, в родах и числах: где словосочетания уместны по греческой грамматике, …там неуместны по-славянски, где по-гречески уместен один род, там по славянски должен бы быть другой; по-гречески глаголы требуют одного падежа, а по-славянски другого; но по „копиизму“ соблюдено полное „единство“, причинившее и крайнюю темноту славянскому переводу».[58]
В качестве примеров П. Юнгеров приводит несколько совершенно непонятных выражений из этого перевода, вроде: «паучина же сбудется селение его» (Иов. 8:14), «низложиша мя труп на труп» (Иов. 16:14), «сочте и путь в сотрясении гласов» (Иов. 28:26), огорченно заметив при этом, что «мало ясности и во многих других местах». Впрочем, далеко не во всех случаях вину за оставшиеся в славянской библии «темные» места можно возлагать на елизаветинских исправителей. Дело в том, что еще переводчики Септуагинты не все понимали в древнем языке еврейского текста и в некоторых случаях попросту переписывали непонятные еврейские слова греческими буквами, оставляя их непереведенными. Славянским переводчикам не оставалось ничего иного, как поступить таким же образом. В результате и попало, например, в ту же книгу Иова такое, по выражению Юнгерова, «самое классическое по неясности место: «крило веселящихся нееласа, аще зачнет асида и несса» (Иов. 39:13). Слова нееласа, асида и несса — это непереведенные слова из древнееврейского оригинала, смысла которых не знали уже переводчики Септуагинты и потому тоже оставили без перевода. Отметим, что в русском Синодальном переводе это место переведено «по смыслу» (и весьма произвольно): «Ты ли дал красивые перья павлину и пух страусу?»