Было ли это «отречение» Павского вполне искренним? Очень сомнительно. Принимавший участие в расследовании Варлаам, епископ Чигиринский, имел достаточные основания язвительно написать по этому поводу в своем «особом мнении», представленном синоду: «Остается только соболезновать о том, что до времени сознания его (Павского. — М. Р.) в важных ошибках, сознания, породившегося не более как в две недели после беседы с высокопреосвященнейшим…, в предшествующее время, то есть в продолжение двадцатилетней службы в академии и семилетней при служении храму Божию, он, протоиерей, верно держался тех мыслей, касательно главных и ясных пророчественных мест, какие высказал в первоначальных ответах своих на синоде».
Однако после покаяния Павский отделался сравнительно легким наказанием. Синод поручил одному из своих членов, полтавскому епископу Гедеону «испытать келейно искренность раскаяния Павского и о последующем донести… с приложением собственноручного исповедания Павского и подписки о неуклонном исполнении обязанностей звания своего до конца жизни».
Строже обошлись с начальством и преподавателями Петербургской духовной академии, которые своевременно не предупредили скандала с переводом Павского. Некоторые из них были сняты с должностей или понесли другие наказания.
Что же касается слушателей академии, участвовавших в литографировании и распространении перевода, то в отношении их указ синода лишь предписывал «ограничиться строгим наблюдением со стороны духовно-училищного и епархиального начальства за образом их мыслей и действий».
Не все участвовавшие в расследовании дела Павского были довольны такими решениями. Епископ Варлаам, например, настаивал на дальнейшем допросе Павского и даже считал возможным предать протоиерея церковному суду. Но, как отмечает И. А. Чистович, «говор, возбужденный особенно в С. Петербурге действиями Комиссии при исследовании этого дела… был поводом к тому, чтобы скорей окончить его и тем положить конец возбужденным толкам».
Вместе с тем синод разослал по всем епархиям строгое предписание «разыскивать и изымать» попавшие туда экземпляры перевода Павского, а также «принять надлежащие меры, чтобы означенный перевод не имел пагубного действия на понятия воспитанников духовных учебных заведений». Епархиальные власти должны были также немедленно донести в синод о «понятиях» в отношении перевода у местного духовенства и даже лиц «состояния купеческого и низших». Характерно, что в «определении» синода настойчиво подчеркивалась необходимость вести расследование дела по переводу Павского «с соблюдением возможной тайны», причем особенную тревогу <у> церковных властей вызвало «единомыслие воспитанников в предмете, не составляющем училищных занятий их и действование в тайне, а наиболее — самопроизвольные сношения воспитанников не одной, а трех академий между собой…, которые должны были обратить на себя внимание начальства, обязанного долгом своим не терпеть такого образа поведения в духовных воспитанниках».
Церковное руководство имело основания опасаться, что «единомыслие» воспитанников духовных учебных заведений в предметах, которые не составляли учебных занятий, и «действование в тайне» может проявиться не только в литографировании перевода библии, и что критический дух, задевший библию, может коснуться устоев не только церкви, но и государственной власти. Вспомним, что именно в эти годы в одном из духовных заведений обучался будущий автор «Антропологического принципа в философии», подвергший резкой критике не только моральный облик духовенства, всегда и везде служившего опорой эксплуататорским классам, но и этические принципы самой религии, — революционный демократ, ученый, философ-материалист и атеист, Николай Гаврилович Чернышевский.
В течение года по епархиям было собрано около трехсот экземпляров литографированного перевода и, кроме того, около ста рукописных копий с него. По распоряжению синода почти все они были уничтожены; лишь несколько экземпляров оставили в синодальном архиве «под печатью».
Так окончилось скандальное дело с переводом Павского. А между тем, как писал позже профессор Петербургской духовной академии И. А. Чистович, «это был первый опыт перевода священных книг Ветхого завета на русский язык, сделанный ученым, владевшим в превосходной степени знанием еврейского и русского языков. Ни до него, ни после него не было ученого, профессора, так счастливо и в такой мере соединявшего знание еврейского языка со знанием языка отечественного».[67] Но и враги перевода, и его сторонники в руководстве русской православной церкви были заинтересованы меньше всего в научном характере перевода. Один из них, упомянутый выше Варлаам, епископ Чигиринский, выразил эту мысль с достаточной ясностью. Обвинив Павского в «излишнем доверии и привязанности к тексту» оригинала и, особенно, к «лексиографам и филологам», он решительно заявил: «Все отцы церкви, три евангелиста… всеконечно, лучше понимали смысл пророчества, нежели какие-либо плотяные толкователи, восстающие… на разум Божий и глаголющие от своего чрева».
Переводы Макария (Глухарева)
Почти одновременно с Г. П. Павским переводом библии на русский язык занималось еще одно духовное лицо — миссионер из Алтая, архимандрит Макарий (Михаил Яковлевич Глухарев) — и это была, пожалуй, одна из самых смелых попыток научного подхода к публикации Священного писания в России.
М. Я. Глухарев родился в 1792 г. в городе Вязьме в семье священника. Окончив духовную школу, он за отличные успехи был переведен в смоленскую семинарию. По окончании ее год работал учителем в той же семинарии, а в 1814 г. поступил в Петербургскую духовную академию прямо на второй курс. В 1817 г. Глухарев окончил академию со степенью магистра богословия, что свидетельствовало о высокой оценке его способностей. По воспоминаниям современников, М. Глухарев был «одним из самых даровитых и блестящих студентов… его отличала необычайная живость и восторженность». Может быть, эти черты его характера и были причиной того, что по окончании курса его не оставили при академии, на что он имел все основания рассчитывать, а вместо этого направили преподавателем в Екатеринославскую духовную семинарию. Здесь на 27 году жизни он принял монашество под именем Макария.
В 1821 г. в сане архимандрита Макарий был переведен на должность ректора Костромской духовной семинарии. Но и это место он занимал недолго. В 1824 г. «по причине возникших неприятностей», как смутно выражается И. А. Чистович, Макария уволили с должности ректора, после чего в течение пяти лет он находился «в монашеском служении» в разных монастырях.
Наконец в 1829 г. духовное начальство вспомнило о Макарии, когда понадобились миссионеры для обращения в христианство «инородцев» — язычников и магометан — во вновь образованных миссиях в Тобольской и Томской областях Сибири. Макарий был послан в одну из самых отдаленных миссий, в Бийский округ Томской области. В предписании синода тобольскому архиепископу Евгению рекомендовалось «архимандрита Макария обратить по Вашему усмотрению на дело проповедания, где сие представится нужнее, в виде опыта на первый случай, дабы по первым действиям его можно было судить, способен ли он к приемлемому на себя делу, и в состоянии ли будет отправлять оное с желаемою пользою».
Трудно сказать, что послужило главной причиной, побудившей Макария в алтайской глуши увлечься мыслью о переводе библии на русский язык. По мнению И. А. Чистовича, «проповедническая ревность его смущалась тем, что обращаемые и новообращенные из обитающих в русском государстве язычников, магометан и иудеев, не зная славянского языка и не понимая славянской речи, не в состоянии почерпать наставлений в христианском учении и в христианской жизни из самого священнейшего источника веры — слова Божия».[68]
Направляя Макария в миссию, тобольское духовное начальство снабдило его инструкцией для православных российских миссионеров, составленной синодом еще в 1769 г. В инструкции предписывалось «преподавать инородцам христианское учение сообразно с их младенческим состоянием, в кратком виде и только самые главные догмы. Относительно икон вразумлять инородцев, что должно не боготворить их, а поклоняться написанным на них лицам».[69] Вряд ли эта инструкция могла вдохновить Макария на научные занятия библеистикой.
Круг научных интересов Макария удивительно широк. Он с увлечением читал труды западноевропейских философов и произведения знаменитого естествоиспытателя Линнея и астронома Гершеля. О последних он писал в одном из своих писем: «Хотя многое в сочинениях сих авторов бывает не по зубам, однако и то, что могу понимать и вмещать, бывает столь усладительно, что я не отказываю себе, когда приходит желание послушать безмолвные беседы сих таинников натуры». А когда в 1840 г. ему пришлось некоторое время прожить в Казани, он не упустил возможность прослушать в университете лекции по физике, химии и медицине, посетить ботанический сад и зоологический кабинет. В Казани он также познакомился с ректором университета, великим русским математиком Н. И. Лобачевским, «которого ум и дар слова, — писал Макарий в одном из своих писем, — приводили меня в удивление».[70]
В общем нужно думать, что Макария побуждала к серьезным занятиям по переводу библии не только ревность миссионера, но глубокий научный интерес. Так же, как Павский, Макарий считал необходимым переводить книги Священного писания с оригинального текста, и так же, как Павский, он использовал при переводе не только толкования «святых отцов», но и работы современных ему западных библеистов, например, немецкого комментатора Розенмюллера.
Переводить Ветхий завет Макарий начал с одной из самых трудных книг — книги Иова. В 1837 г. он уже отсылает готовый перевод Комиссии духовных училищ, сопроводив его особой объяснительной запиской. Кроме того, Макарий направляет письмо на имя самого императора Николая I, что уже было совсем необычно!