— Вы действительно разбираетесь в компьютерах? — спросил он.
Я только кивнул, глядя, как похожая на змея-искусителя рука вновь вынырнула из тени, на этот раз — с печеньем.
— Отлично. Значит, вы представляете в общих чертах, как функционирует контроллер винчестера?
— И в необщих тоже, — рассеянно пробормотал я.
— Очень хорошо. Идемте за мной, — сказал очкарик и, бросив взгляд на лопоухого, скомандовал вполголоса: — Чеба, на место!
Чеба моргнул и через мгновение присоединился к толпе таких же, как он, гладко выбритых и лопоухих, и растворился бы в ней без следа, если бы не промокшая под дождем гимнастерка.
— Сюда. — Очкарик подвел меня к небольшой группе солдат, стоявшей несколько особняком от остальных. — Встаньте вот здесь, пожалуйста, и повернитесь вот так. Хорошо. А правую руку положите во-от сюда.
— Чего? — Запоздало возмутился я. То есть мне следовало возмутиться раньше, но из-за собственной легкой растерянности и не допускающего возражений тона очкарика я некоторое время позволял ему манипулировать собой и почувствовал неладное, только когда он попытался положить мою руку на гладкий затылок какого-то угрюмого толстяка. — С какого это перепуга?
— Пожалуйста, не спорьте. Сделайте, как вас просят. — И чуть тише: — Поверьте, мы о-очень устали.
Серые глаза за линзами очков смотрели так спокойно и строго, что я не нашел в себе сил, чтобы возразить, а фраза «Я, между прочим, давно вышел из призывного возраста» перестала казаться мне удачным продолжением разговора.
Когда я опустил ладонь на бледно-розовую лысину, толстяк не пошевелился.
— Отлично, — сказал очкарик и громко хлопнул в ладоши, похожий в этот момент на режиссера перед началом съемок или, быть может, на дирижера оркестра. — Все готовы?
Ответом ему было дружное молчание.
— Мы готовы. — Очкарик приблизился к двухъярусному «трону» и снизу вверх взглянул на Гауриа. — Можно начинать?
— Погоди. — Полуголый «будда» покосился на груду одеял, скрывающую под собой тонкоголосого пожирателя сладостей. — Ромыч, ты готов к боли?
Курчавая макушка попыталась на черепаший манер спрятаться под многослойным шерстяным панцирем. Когда это не удалось, из-под одеял донесся громкий стон, затем — привычное: «Дедушка хочет кушать», секунду спустя сменившееся яблочным хрустом.
— Артурка, кончай дурью маяться! Начинай испытание.
Крепыш в тельняшке нехотя поднялся с кровати, аккуратно положил на тумбочку книжку в обложке защитного цвета, вернее, уже две книжки, одна из которых называлась «Дисциплинарный устав Вооружен…», а другая — «…ных Сил Российской Федерации», и, на ходу разминая шею и предплечья, направился к курчавому. Проходя мимо сухощавого, он легким движением руки оборвал назойливое «вжжж-вжжж». Лишившийся развлечения паренек несколько секунд молча смотрел вслед обидчику, потом так же молча лег, повернулся спиной ко всему человечеству и накрыл голову подушкой.
У кровати курчавого Артурка остановился. Примеряясь, пару раз рубанул рукой воздух и сказал, обращаясь к груде одеял:
— Ты, Ромыч, в общем, не обижайся. Нас так же переводили, пока ты свои сутки отсиживал.
— Дедушка хочет кушать! — плаксиво повторил курчавый.
Гаурия посмотрел на очкарика и с важным видом кивнул:
— Начинайте. Но чтобы на этот раз все получилось как надо. — Снова перевел взгляд на крепыша. — Артурка! Кому сказал, приступай!
Крепыш вздохнул, размахнулся и что было сил хлестнул перекрученной капроновой ниткой по тому месту, где под десятью одеялами с трудом угадывался плоский силуэт.
— А! — донеслось даже не из-под одеял, а из-под кровати.
— Ра-аз… — начал отсчет Артурка. — Два-а…
Большая зеленая пуговица снова взметнулась к потолку и со свистом впечаталась в трехдюймовую шерстяную броню, не нанеся никакого видимого ущерба, кроме крошечного пылевого облачка.
— А! А-а! Дедушке больно! — отчаянно завопили под кроватью.
Сам испытуемый спокойно дожевывал яблоко, выглядя при этом донельзя счастливым.
— Отделения с первого по третье, в три шеренги — СТАНОВИСЬ!
В голосе очкарика явственно проступили командирские нотки, заставив вялую массу новобранцев, до того пребывавших в оцепенении, засуетиться, застучать по полу подметками и замереть в новом порядке.
— Первое отделение, рядовой Степин на месте, остальные нале-е… напра-а… ВУ! Разом-кнись!
Слабо представляя, как вести себя в этой ситуации, я покосился на соседа. Тот стоял, угрюмо глядя в пол, и не пытался сбросить с головы мою руку, из чего я сделал вывод, что прозвучавшие команды нашей, отдельно стоящей группы не касаются.
— Равняйсь! Смирно! — Очкарик крутанулся на каблуках и, старательно прижимая большие пальцы ко швам форменных брюк, приготовился рапортовать. — Товарищи стар…
— Вольно! — взмахом пухлой ручки остановил его Гаурия. — Значит, так. Сначала — по центру, чтобы красиво, большими буквами — «удостоверение».
Очкарик, все-таки больше дирижер, нежели режиссер, развернулся лицом к строю.
— Рядовой Степин, нале-ву! Упор лежа принять! Пятнадцать отжиманий.
Рядовой, стоявший по центру в первом ряду, повернулся, рухнул на выставленные руки, заняв в этом положении все пространство, освободившееся после команды «разом-кнись», и начал отжиматься. Он делал это медленно и натужно, в давящей на психику тишине, только на заднем плане вполголоса переругивались картежники да вскрикивал в нужных местах притаившийся под кроватью безымянный солдат.
Степин закончил отжимания, поднялся и замер равнодушным манекеном, даже руки не отряхнул.
— П-п-пятнадцать, — прокомментировал рядовой с глазами навыкате и белыми пятнами на пунцовых щеках, еще один член нашей «особой» группы.
Держащий его за руку коротышка с непропорционально большой головой кивнул в ответ.
— Только это… на русский не забудь перейти, — распорядился Гаурия. — А то получится как тогда.
Очкарик, не оборачиваясь, кивнул.
— Рядовые Газизов и Кулик, сесть, вста-ать!
Двое бойцов, крайние в первом ряду, выполнили команду.
— Левый и п-п-правый, — немедленно отреагировал краснощекий и удостоился нового кивка.
— Рядовые Газизов и Устинов, сесть, вста-ать!
— У б-б-большое.
Кивок.
— Рядовые Газизов и Данисенко, сесть, вста-ать!
— До б-ба-алыпое.
Кивок.
— Рядовые Газизов и Олейников, сесть, вста-ать!
— О-о большое.
Кивок.
— Рядовые Газизов и Степин…
— А-а-а! Дедушке больно!
— Отставить! Рядовые Газизов и Силантьев, сесть, вста-ать!
— С-сэ б-болыпое.
Кивок.
— Дальше так, — донеслось со второго яруса. — Сим удостоверяется, что Кривцов Роман… Как там тебя по отцу?
— Дедушка хочет кушать! — послышалось из-под одеял. Спустя секунду оттуда же, неразборчиво: — Иоиищ.
— …Георгиевич, далее…
— Рядовые Газизов и Томилин, сесть, вста-ать!
— То б-болыное. Кивок.
— Рядовые Газизов и Олейников!
— А-а-а-а!
— О-о большое. — И вместо кивка недовольное: «Да без тебя вижу! Задрал уже!»
Пользуясь тем, что импровизированный «смотр строя и бреда» пока не затронул мою группу, я склонился к розовому затылку соседа и поинтересовался:
— Это надолго?
Толстяк устало покосился на меня, но не ответил. Однако сдаваться я не собирался.
— А кто этот пучеглазый? И почему он все комментирует?
— Буфер, — буркнул толстяк и, немного повысив голос, чтобы перекрыть очередное «А-а!» из-под кровати, уточнил: — Буфер клавиатуры.
— А этот, с большой головой?
— Модуль памяти.
— А-а… — Я кивнул с умным видом. — А вы, как я понимаю, твердый диск?
— Жесткий, — процедил сосед сквозь зубы.
— А вы? — Я вытянул шею, чтобы взглянуть на второго соседа, который стоял позади толстяка, панибратски закинув руку на его внушительный загривок.
Тот улыбнулся мне и представился:
— Лампочка.
— Кто?! — От удивления я забыл, что надо говорить шепотом.
— Ну, лампочка. Когда винчестер крутится, всегда загорается лампочка.
Я скользнул взглядом по цепочке из пяти бойцов, которые стояли в ряд, перекрестив руки на манер «маленьких лебедей», и не стал ничего спрашивать. Зачем? В лучшем случае мне снисходительно ответят, дескать, ты что, «витой пары» никогда не видел?
— Очень приятно, — промямлил я. — А я — контролёр вот этого. — И пару раз легонько шлепнул по лысине.
— Контроллер! — Толстяк поморщился и наградил меня презрительным взглядом.
Впрочем, мне было плевать на его взгляды. Потому что до меня наконец дошло, откуда растут ноги у австралийского страуса. Иначе говоря, что за слово на «эму», превозмогая стук зубов, пытался донести до меня продрогший рядовой Чеба.
— Да, и все это — с красной строки, — напомнил Гау-рия.
Так-так… Если мое предположение верно, как раз сейчас должна подойти очередь рядового Степина.
— Конечно. — Осипший от постоянных команд очкарик прокашлялся. — Рядовой Степин, упор лежа, пять отжиманий.
Так и есть!
Эмуляция! Вот чем они тут занимаются. Уронили системный блок с третьего этажа, разбили монитор, поломали клавиатуру и теперь зачем-то пытаются имитировать работу компьютера собственными силами.
Три отделения по двенадцать человек, надо полагать, образуют клавиатуру. Тридцать шесть клавиш: горизонтальный пробел — Степин, два шифта — Газизов и Кулик, еще кто-то, отвечающий за перевод строки, оставшиеся тридцать две — буквы кириллического алфавита минус бесполезное «о». А очкарик — по всей видимости, командир «клавиатурного» взвода — отвечает за дружественный интерфейс с пользователем.
Или недружественный.
— Газизов! Я кому сказал встать?
По ходу действия реплики очкарика становились все лаконичнее. Сперва из его речи исчезло очевидное обращение «рядовые», потом отпали за ненадобностью и сами команды, остались только фамилии. Те, к кому обращался белобрысый, сами знали, что делать. Невелика премудрость — сесть, вста-ать, сесть, вста-ать. И так для всех, кроме рядового Степина, которому приходилось отжиматься.