Сотовый щурился бельмом экрана. Кое-как, с третьей попытки удалось набрать номер Виноградова.
— Ты куда пропал, Лаврецкий? — обрадовался он. — Я-то думал, кранты. А жена твоя… Ты Нинке звонил? Ну даешь, везунчик! Переночевать? Не вопрос. Дуй ко мне, буду после обеда. В редакции сейчас буча, ты подожди, лады? Деньги-то на дорогу есть?
Я заявился под вечер. Виноградов работал: перекатывая во рту измусоленную папироску, лихорадочно стучал по клавиатуре; длинная челка спадала на лоб, и он яростно отбрасывал ее каждые две минуты. Дверь была открыта — мне не пришлось тарабанить кулаками и ногами, сбивая чужое вдохновение и беспокоя соседей.
Он настолько увлекся, что не заметил моего прихода. Я присел на диван: в таком состоянии Виноградова лучше не трогать, бесполезно. Закутался в плед, который лежал в изголовье. На улице, под дождем я не мерз, а в теплой квартире — зазнобило. Продрог так, что зуб на зуб не попадал.
Обнаружив меня, Сергей не удивился.
— Знаешь новость?! — заорал вместо приветствия. — Николаев погиб! Готовлю материал.
— Что?.. — выдавил я.
— Погиб, говорю! Вынес ребенка — и назад, за жильцом из соседней… — Виноградов окинул меня подозрительным взглядом.
Я покачал головой.
— Иди в душ, — сказал он. — Ты весь грязный и воняешь, как…
— У тебя есть водка? — спросил я.
— Найдется. Стресс, да? Хочешь снять?
— Нет. Просто выпить. За упокой.
Я проснулся к обеду, на столе валялась записка: «Убежал в редакцию. Найди чего-нибудь в холодильнике. Разогрей. Пива нет. Ключ на гвозде в прихожей».
Вместо завтрака я копался в Серегином архиве, где хранились и мои черновые заметки, наброски неоконченных статей и подборка статей опубликованных. Все — о Николаеве. Я передавал материалы Виноградову, потому что не мог держать их дома, рискуя вконец разругаться с женой. Холостяк Виноградов милостиво сберегал тайны и секреты коллег.
Я выгреб бумаги из секретера, запихал в пакет и, черкнув на прощанье несколько строк, ушел. Разговора по душам я желал меньше всего. По-моему, вчера и так сболтнул лишнего.
На улице было прохладно, но солнечно; тонкие березки с набухшими почками качались на ветру, неуловимо пахло весной. Бабки у подъезда обернулись словно по команде, прострелив взглядами как рентгеном — навылет. Я даже почувствовал ломоту в костях. Бабкам мерещились шпионы, я не стал их разочаровывать: надвинув на лоб Серегину кепку и подняв воротник Серегиного плаща, заторопился к остановке.
С вокзала поехал в пригород, к жене и теще. Разыгрывая перед пассажирами электрички скучающего дачника, лениво переворачивал страницы купленных в дорогу газет. Внутри все кипело.
На первой полосе и в новостных колонках — исключительно вчерашний пожар. Коллажи почти не отличались, разве что размером. Везде огонь, дым и мужественная фигура с хрупким тельцем на руках. Художники будто сговорились: ребенок, двое, девочка-подросток. Дети! дети! дети! Сговорились, гады! Лицо Николаева: фас, профиль, три четверти. Крупные заголовка резали глаза.
«Вынес ребенка — и назад, за жильцом из соседней…». Виноградов, сволочь, зачем ты меня так?! Под дых, и лежачего — ногами…
Кто-то сгорел заживо, погребенный рухнувшими обломками, а кто-то трусливо удрал.
Я не мог читать это! Не мог! Пакет на коленях подпрыгивал, грозя свалиться на заплеванный пол. Я покрепче обхватил его, но как-то неловко — из набитого бумагой чрева на сиденье спланировала пара выцветших листочков. Я поднес их к глазам и охнул.
Отрывки той самой, ядовито-пафосной статьи. Я скомкал листы, но потом развернули заставил себя прочесть.
Теперь это твое, Игорь! Твое! Нравится?
«Я мертвец» (исправить название? нет, нормально)
Кого мы называем героем — человека, который отнимает у нас годы жизни? Того, кто выжигает души? Выродка?!
И если огонь не успел [вымарано]
Вот уже семь лет ученые бьются над загадкой Феникса. Отчего с теми, кого вытаскивает из огня Николаев, происходят изменения? Какое воздействие оказывает на них его «аура времени»? И какие непоправимые для психики и физиологии последствия грозят выжившим? Не лучше бы некоторым из «спасенных» было умереть, чем жить так, как они? Несчастным [вымарано]
На протяжении нескольких лет медики Психоневрологического института ведут активную психотерапию [вымарано] Многие страдают посттравматическим неврозом, каждую ночь их изводят ужасные кошмары, в непосильных для психики подробностях воспроизводя трагические события. И никакие Терапевтические беседы и снотворное не приносят ненамного облегчают муки.
Но и день не приносит успокоения. Пострадавших от огня, потерявших в огне близких не сравнить с крестниками Николаева. И не надо. Им, как ни цинично это звучит, повезло. Те, кого затронуло тлетворное дыхание Феникса, обречены. Они чувствуют себя «живыми мертвецами» — лишними, выключенными из жизни, из общества. Выброшенные на пустынный берег обломки кораблекрушения
[вымарано]
Двое пациентов регулярно задают одни и те же вопросы: «Когда я вижу людей, которые ходят на работу и в кино, бегают в парке, играют, сидят в кафе, дарят цветы любимым, занимаются своими детьми… я не понимаю, зачем это? Что они делают? Почему? Мне кажется, это ненастоящее — плоская картинка с фигурками, как в телевизоре. Разве есть у них вкус к жизни? А у меня? Все в прошлом. Будущего нет, никаких перспектив. Мне незачем жить».
Невозможность получить ответ вновь и вновь приводит больных к воспоминаниям о катастрофе, приведшей человека к социальной смерти. Картины пожара заново встают перед взором, с ужасной точностью рисуя подробности, [вымарано]
Они испытывают сильную, беспричинную тревогу; страх вызывают обыденные вещи и действия. Люди боятся выйти на улицу, очутиться среди толпы. Кто-то, наоборот, подвержен клаустрофобии. Больные отказываются водить автомобиль, работать, выполнять родительские и супружеские обязанности… [вымарано] Тело их еще влачит жалкое существование, но в душе они мертвы. Годы, внезапно вычеркнутые из жизни, не позволяют им воссоединиться с прошлым, осмыслить трагедию и продолжить [вымарано]
Больные Люди теряют себя, безумие коснулось их с той поры
[вымарано]
Они мертвы — так стоило ли их спасать?
Тогда я впервые крупно поссорился с Ниной. Себе — лишь себе! — признался, что перегнул палку. Жене ничего не сказал: разговоров на эту тему мы избегали. Ну а сейчас?
Мертвец, мертвец… Теперь статья явно бы не пользовалась спросом. Впрочем, я не об этом…
Я отсиживался на даче, как зверь в логове. Казалось, охотники обложили плотным кольцом, развесив везде красные флажки. Банальная паранойя, убеждал я себя. Получалось плохо.
Тема пожарных, вдруг обретя популярность, не сходила со сцены. Ее мусолили и так и этак и наконец, словно нехотя, оставили в покое. Но подспудное брожение продолжалось: обозреватели и спецкоры что-то подозревали. Нюхом чуяли, кожей, нервами. Их вела профессиональная интуиция, а она редко кого подводит — интуиция, по сути, тот же инстинкт.
И они были правы. Наверное, правы. Голова пухла от раздумий, я не знал, как поступить. Не знал…
Неужели пресса взорвется аршинными заголовками? Действительно? Скоро?! И фотография под ними будет… хотя… Рано говорить об этом.
Нынешние, не выделяясь оригинальностью, все как один были пошлыми, а статьи — скучными, трафаретными. «В огонь!», «Последний долг Феникса», «Николаев-Феникс: смерть героя». От слащаво-пышных некрологов болели зубы.
Обыватели рыдали и, приобщаясь к высокому и трагическому, преступно забывали про обратную сторону медали. В давних подшивках можно было разыскать совсем иные публикации — «Гильотина времени», «Палач», «Жернова». Но кому это надо?
Я листал пожелтевшие страницы: чужие статьи, свои — много, целый ворох. А потом раздраженно рвал бумагу в клочки. Вот уже который день мучительно размышляя — что делать. Как жить? Ради чего? И стоит ли вообще жить?
Катил, как Сизиф, глыбу вопросов на вершину ответа. У вершины острая-острая грань — камень не удержать на ней, не оставить посередине. Слишком тяжел. Глыба неминуемо рухнет — на ту или другую сторону. И вполне может придавить меня. Здесь нельзя уклониться. Вопрос задан — отвечай. Или — или.
И я думаю, думаю!.. Чаши весов колеблются.
Да?!
Нет?!
Чудо или Чудовище?!
Пресса точно взорвется, вскипит бурной полемикой, новыми разоблачениями, черт знает чем еще. Обязательно. Рванет осколочным фугасом, когда — если? — «да» перевесит «нет» и Феникс возродится из пепла.
Андрей СтоляровМелодия мотылька
Сталкиваются они в Париже. Это обычный рутинный тур, которые фирма заказывает практически каждые выходные. Двадцать сотрудников, набранных из различных исследовательских отделов, двадцать сотрудниц из штата администрации, включенных по стохастической выборке. Сюжеты тоже чередуются произвольно. Сегодня это средневековый Лондон времен Ричарда III, далее — Рим эпохи блистательного императора Августа, затем — необитаемый остров, где в джунглях, у Рогатой горы, спрятаны сокровища карибских пиратов. И так далее и тому подобное. Схема, впрочем, всегда одна и та же. Сначала ознакомительная экскурсия, иллюстрирующая правила местной жизни, потом — час личного времени, которое можно проводить как заблагорассудится. Возвращение — по цветовому сигналу. Курсор, указывающий место сбора, включается автоматически.
Сейчас это Париж периода Ришелье. Путаница узких улочек, вымощенных разномастным булыжником, цокот копыт, оглушительное чириканье воробьев, крики торговцев, выставивших вдоль стен корзины с пестрым товаром.
Конечно, в действительности это выглядело не так. Конечно, было грязнее, грубее, вульгарнее, непристойнее. Из канав, наверное, поднимались кошмарные запахи, на мостовой, вероятно, гнили очистки, которые выбрасывали прямо на улицу. Впрочем, кого волнует, как это было в действительности? Главное, чтобы картинка была красивой и вызывала желание заказать следующий тур. Тут дизайнеры, надо признаться, на высоте: небо — синее, солнце — по-весеннему яркое, чуть дымящееся, дама, которая уже некоторое время идет впереди, похожа на настоящую аристократку: осиная талия, бархатная пышная юбка, сложная прическа, открывающая тем не менее нежную кожу шеи. Что с того, что аристократки вот так, пешком, скорее всего, не ходили? Какое имеет значение, что без слуг, без сопровождения вооруженных мужчин, они на улицах, вероятно, не появлялись? Да это вовсе и не аристократка. Это кто-то из корпорации, видимо, из их туристической группы. Просто такая у нее сейчас аватара. Это «изюминка», приключение, заложенное в сюжет данного тура. Наверное, надо ее догнать. Гликк ускоряет шаги, стуча подковками каблуков по булыжнику. На нем тоже, как полагается, костюм дворянина: кожаная, вся в бисере, куртка, кожаные бриджи, заправленные в мягкие зеленоватые сапоги. Перевязь со шпагой, которая при каждом шаге бьет его по колену. Ничего, зато дама явно не против, чтобы он с ней поравнялся. Во всяком случае, с интересом посматривает назад. Сейчас она обернется и скажет умоляющим голосом: сударь, ради всего святого, мне нужна ваша помощь!.. А он ей мужественно ответит: всегда к вашим услугам, сударыня!.. Потом будет какой-нибудь особняк, веселый огонь в камине, легкий сумрак гостиной, кровать с балдахином, свешивающим прозрачные занавески…