— Или что? — насмешливо спросил генерал.
— Или все здесь подохнем!
Свободной рукой Саня рванул из кобуры пистолет и выпалил рыжебородому в голову. Остальные четверо шарахнулись в стороны. Генерал, криво усмехнувшись, остался стоять на месте.
— Мы согласны, — повторил Саня. — У меня на руках женщина. Ей нужен врач, срочно.
— Не беспокойтесь, на борту есть врачи. — Генерал повернулся к Сане спиной и принялся размахивать флагом. Потом бросил его на землю. — Я передал ваше согласие на борт, — сказал он. — Пусть женщины двигаются к подъемникам. Без оружия. Раненых забирают с собой. Там, внутри, встретят. Извольте распорядиться, молодой человек.
Саня сидел опершись на руки, на земле и оцепенело смотрел на сужающееся отверстие шлюза.
— У нас осталось минут пять-десять, — небрежно сказал генерал. Он присел рядом с Саней на корточки. — Ваша девушка?
— Жена. Вы считаете, они долетят?
— Не они. Но через несколько десятков поколений обязательно долетят. Сам «Исход» долетит в любом случае. А вот наши потомки на его борту — неизвестно.
— У меня нет детей.
— У меня тоже. Но разве это так важно? Уцелеет цивилизация Земли. Лет через пятьсот она возродится на другой планете. И если так, спасательная миссия оправдает себя.
— Наверное, так и есть, — сказал Саня. — Наверное, это действительно называется спасательной миссией. Только я назвал бы по-другому. Кровавым дерьмом.
— Да, — сказал генерал задумчиво. — Вы правы. Только так было всегда. И есть. И будет. Все великие деяния начинались с крови. Были на ней замешаны. На крови жертв. Сейчас жертвами стали мы с вами. Для того, чтобы другие…
Саня не расслышал, что еще сказал генерал. Его слова заглушил нарастающий рев стартовых двигателей.
Артем Белоглазов, Александр ШакиловДервиш
— Овцы подвержены странным заболеваниям, — вздохнул Рик. — Или, говоря иными словами, овцы подвержены многочисленным болезням, симптомы которых крайне схожи; животное попросту не может подняться, поэтому невозможно определить, насколько серьезно положение — вполне вероятно, что овца лишь подвернула ногу, как возможно и то, что животное прямо на ваших глазах умирает от столбняка. Моя овца как раз и погибла от столбняка.
Аким К-28 сидел, привалившись к облицованной термопластом стене, и глядел вверх, туда, где эстакады сороковой горизонтали вклинивались в мобиль-шоссе сорок один бис. Напротив — матовая поверхность, близняшка той, что упирается в нахребетник экзо, слева — тупик, исчерканный граффити. Как двадцать восьмой оказался в этой пластиковой кишке? Вопрос терзал не хуже тупой изматывающей боли в ноге: резкий толчок, дрожь суставов, скрежет намертво сцепленных клыков-имплантов, желтоватых по последней «дикой» моде.
Отсекая вершины небоскребов, искрил фиолетовым логотип «УниРоб»; на грани восприятия мерцало в завитушках гипнослоганов нечто едва различимое, кажется, «Мод».
Игнорируя гипно-фильтр по умолчанию, — двадцать восьмой пялился в засвеченное рекламой «небо». Что я делаю здесь, в аппендиксе маркетов, с отчаянием думал он. Что?!
На сорок первом, как и в начале любой десятки, располагались: медкомплекс с изолятором для вирт-одержимых, франшиза полицейского участка и хозяйство рембригад. Медкомплекс, пирамида ленивых копов, октаэдр ремпрофилактики и ТО. И муниципальные здания, неказистые, слепленные из песчаника и коралла. Аким, не выбирая, отправился бы в любое из них, даже в обезьянник к копам-нойиб. Куда угодно, лишь бы там имелся регенератор. Или аптечка с обезболивающим.
Неподалеку, экономя чужое время и кислород, регулировщик направлял людской конвейер, равнодушный ко всему, кроме директив начальства, целеустремленный, когда надо перевыполнить план на ноль три процента, и апатичный вне офисов и нейроподключений. Взмах жезла, свисток, стоп машина, прыжок на месте, а вам направо. Если не туда и мимо, сменить полосу ой как непросто: топай до развилки. Вокруг столько маркетов, патинко и вирт-гаремов, что без регулировщика никак.
Подползти к тротуару Аким не пытался: затопчут, да и все. Конвейер — штука глупая, смелет в муку и не поперхнется.
Какие же вы сволочи, думал Аким. И я, наверное, тоже.
За пятнадцать минут, проведенных у стены, он сорвал голос. Оказалось, ненавидеть людей легко.
А ты бы помог куску дефектной плоти, статус которого определяется быстрее, чем КЗ ошпарит мозги дроида? Теперь, когда инфопланта нет… Вон стоят, трое. Шакалы! Аким скривился и плюнул.
Два парня и девушка. Лицо красотки доступно похотливым взорам, голова не покрыта, лодыжки и плечи обнажены, в цепких пальцах бубен — костяной обруч обтянут истертым джатексом. Парни молоды: бороды не отросли — куцые нити на подбородках и щеках. Тощие тела завернуты в кошмарные рубища из поливинилхлорида. Что-то напевая — слов не разобрать, — троица тыкала пальцами в двадцать восьмого.
Кто они? Чего хотят?!
— Что вам надо?! Что?!
Оборванцы танцевали под грюканье бубна.
— Помогите! Кто-нибудь!..
Ни намека на сочувствие.
В однородной массе прохожих — креветочном пюре — мелькнул знакомый хиджаб, салатовый с золотой вышивкой-биосхемой. Из-под платка вывалилась кокетливая россыпь длинных, ниже поясницы, косичек, которые так приятно трогать, когда они ласкают плоский — ни грамма жира — живот, щекочут лицо и опадают на широкие мужские плечи.
— Малика! — просипел Аким, силясь подняться, и охнул от боли, прострелившей ногу. Малика, подруга дней и ночей, первая и единственная, не обернулась. Могла себе позволить: не шестеренка механизма с энным уровнем дублирования — руководитель лаборатории по исследованию реликтовых видов, начинающий теорпрограммист, красавица с рейтингом двадцать пять. Такие не оборачиваются на невнятный оклик из-за спины — предосудительно. И даже если бы взглянула украдкой — не заметила бы: трудно проникнуть за грань восприятия.
— Малика! Стой, я сказал!!! Малика!..
Миг — и зеленый комби затерялся в толпе быстрее, чем исчезает моноцикл, стартующий на ста двадцати в час. Боль не отпускала, жевала голень острыми зубами, и двадцать восьмой не выдержал: завыл, скребя шероховатый пластик тротуара.
— Будьте вы прокляты! Прокляты! — Древнее, запрещенное ругательство. Никто не повернул головы.
Как двадцать восьмой попал сюда? Зачем?! В памяти провал — шахтой по добыче магмы.
Восстановить стертые файлы, резервная копия воспоминаний.
…парковка.
Черная капля скарабея, служебного мобиля: серия К передвигается по гигаполису на бронированных модифах.
…салон отказывается впустить хозяина. Банальный сбой системы. И боль. Резкая, ниоткуда. Аким падает на пластик стоянки. Боль дергает руку, впивается в колено, рвет пах. Брызжет кровь, мешаясь с графитной смазкой. Сама по себе поднимается нога — нет контроля! — протискивается в возникшие из пустоты захваты. Перед широко раскрытыми светофильтрами двадцать восьмого материализуется скальпель, акулий резец в обрамлении титана. Скользит по щеке, упирается в кадык: дергаться не надо, смертельно опасно и бесполезно. Пленник сглатывает слюну, молчит.
Скальпель впивается в плоть. Анестезии нет, рот непроизвольно раскрывается, исторгая вопль…
…и темнота. Из темноты — лицо. Вот откуда боль, вот кто виновен. Резец не парит в мареве, срыгнутом эйр-системой, но прихвачен к фалангам агрессора.
Аким вглядывается в лик врага, собирая во рту слюну, чтобы хоть как-то отплатить за унижение и боль. Враг — молодой парень, из тех, кого учителя называют дервишами: черные круги под глазами, морщины на лбу как шрамы, губы — сплошная язва. Дервиш, иначе не скажешь. Безумец-невидимка, в недозволенных медитациях и молитвах обретший способность растворяться в пространстве и «сгущать» тело, где и когда вздумается.
Аким вздрагивает: вот так встреча. Парень бросился в глаза на лекции в Университете Личности, где Аким преподавал основы индивидуальности и достиг немалого успеха, неутомимым трудом заслужив нынешнее положение. Аким — кандидат на получение научной степени, как минимум престижной, как максимум гарантирующей свободное оплодотворение. Малика днем и особенно ночью изо всех сил мечтает о том, как станет матерью и — сама! — воспитает детей. Подобные грезы — явное отклонение от нормы, почти извращение. Но… подопытные крысы спариваются не только для удовольствия.
«Аким, — страстно шептала жена, ускоряя ритм, — ты хочешь продолжить род?..»
Боль — падальщица у трупа: грызет ногу, выискивая, чем бы насладиться, изгваздать острое рыльце. К-28 слабеет с каждой минутой.
— Помогите!..
Нет ответа.
Людской поток. Термопласт упирается в спину.
Разве Аким мог самостоятельно дойти сюда? Или доползти? Нет, конечно, его бросили. Дервиш с дружком и эта, непокрытая, больше некому. Освежевали, будто овечью тушку, и оттащили к блочной развязке. Сцедили сквозь зубы шанс на спасение — медики рядом, копы еще ближе? Или возжелали усилить страдания жертвы, кинув вблизи тысяч людей?
Под хребтом эстакады завис полицейский сканер — обычный, диаметром с мяч для файтинга. Прошелся над толпой, поведением напоминая ремонтный бот, привлеченный сигналом неисправного механизма. В полис-пирамиде, где копы дуреют от безделья и отращивают бока, пожирая тонны кебабов, на «картинку» поглядывает оператор.
— Эй, — захрипел Аким, — я ранен…
Сканер приблизился — полосатый, сине-белый шар. Несколько секунд изучал скорчившегося двадцать восьмого, а затем — Аким мог поклясться — пренебрежительно отвернулся и, взмыв над людским морем, застрекотал винтами по неотложным патрульным делам.
Роботом управлял планетарный Искин, в подчинении которого находились не только полицейские сканеры — вообще все. И Хозяин Сущего отказал Акиму в праве называться человеком!
— Тварь! Отрыжка даджжала!!! — выкрикнул Аким. Дико хотелось, чтобы неуничтожимый сканер взорвался, рассыпался дождем осколков. Вспомнились истории об изгоях и не прошедших контрольную сверку. Двадцать восьмой пропускал глупые байки мимо ушных мембран, не желая верить в домыслы стрингеров. И вот тебе — вляпался…