— Итак, мы предлагаем вам контракт. Вы рекламируете — для начала! — линию бытовой техники под слоганом «Наша техника — это фантастика», — говорил хорошо одетый мужчина.
Даже слишком хорошо. В последнее время Буйских научился отличать, чем просто элитные часы отличаются от «лимитед эдишн», а серийный костюмчик «Бриони» — от сшитого по персональным лекалам. Глаза человека были наглухо закрыты черными очками, а ниже очков рельефно выделялись в ярком офисном освещении острые, резко очерченные скулы.
— Я не против, — солидно кивнул Буйских и как бы ненароком обнажил левое запястье, где красовались часики — небольшие, изящные, но по деньгам мало чем уступавшие монструозным котлам рекламщика.
— Есть условие, — обронил рекламщик. — Вы обязуетесь ничего не писать. Для начала — в течение двух лет.
— Это как же? — решил возмутиться Володя. — Это ж мне «Глобал-Пресс» такую неустойку выкатит…
— Знаю, — согласился рекламщик. — Неустойку мы оплатим.
Буйских ощутил, что какое-то сосущее беспокойство возникает в груди, какой-то жгучий ком зашевелился, выбрасывая щупальца к низу живота. Что-то не так, такие деньги… за что, вот в чем дело? С другой стороны — в десять раз больше, чем за писанину.
А как же апокалиптика? Это ж в стол придется писать…
— Ничего не писать, — словно читая мысли, обронил рекламщик. — Даже в стол.
Он снял очки. Во взгляде серых глаз его ощущалась какая-то давящая материальность, словно взгляд этот обладал вполне физическими свойствами — весом, к примеру, или твердостью. Пожалуй, твердостью — рассек Володю надвое, словно тот был сделан не из плоти и крови, а из какой-нибудь призрачной дымовой субстанции…
— Я… я подумаю… — забормотал Буйских, не в силах опустить глаз. — Подумаю…
Рекламщик водрузил очки обратно.
— Кстати, я владею всеми рекламными фирмами Москвы и даже России, — заметил он. — Вернее, не то чтобы владею… не знаю, как выразить точнее. Это мое. Не смотрите, что они вроде бы как конкурируют между собой. Все — мое. Вернее, мое и таких, как я. Думай, человек. Не задерживаю.
Володя выплыл на улицу словно в тумане, хотя настоящий туман и сумерки тоже имели место быть. Хотелось выпить чего покрепче, не пива и даже не вина, но он лишь закурил — гори оно все синим огнем — и обнаружил у бровки все того же бомбилу-апокалиптика.
— Домой, — он обессиленно раскорячился на сиденье. — Проспект Мира, Алексеевская.
— Не соглашайся бездумно, человек, — произнес водитель. — Послушай и, возможно, поймешь.
— Вы кто?! — Буйских только сейчас понял, что бомбила по-прежнему в темных очках, а ведь уже не то что сумерки, уже темно, и как он собирается вести машину?..
— Не водитель. В моих руках — весь издательский бизнес, кино и телеиндустрия, производство компьютерных игр… О, эти компьютерные игры, — напевно пробормотал водитель.
— Вы кто?!
— Я? Я — никто. Вернее сказать, я — Ничто. А еще вернее, мы — Ничто. И поэтому нас интересует умножение виртуальности. Виртуальности, а не материальности. А книги, кино, игры и прочие описания несуществующего и порождают ее, виртуальность. В то время как реклама заставляет людей обращаться к миру вещей, приобретать предметы, продуцировать все больше сложно организованной материальности… Было время, когда мир отвердел и овеществился, и мало стало в нем пустоты… но сейчас… О, сейчас… Ваши образы несуществующего благодаря раскрутке и резонансу развивающейся спиралью устремляются к границам Вселенной и там, на бесконечности, обращаются в чистую виртуальность, в Абсолютное Ничто…
— Так вы пришельцы, что ли? Иные?
— Можно определить и так, — ответил водила, — а вот вы кто, хотел бы я знать…
«Шевроле» плыл в туманной мгле, причудливо расцвеченной городскими огнями. В поле зрения Буйских возник ситилайтс пылающей надписью: «Кризис?.. Читай «Библию»!»
— Мы плохо понимаем людей, — продолжал собеседник. — Человечество — это, как бы сказать… субстанция. Но мы стремимся во всем следовать вашим правилам, хотя и не понимаем их. Ты не должен нарушать контракт и не должен производить материальность. Конечно, у нас с ними Договор, иначе почему бы они иногда рекламировали наши проекты… Но… Но теперь Договор можно и нарушить. Я ощущаю нестабильность — она исходит от тебя — и вижу, как изгибаются мировые линии… Я лично дал тебе сюжет. Пиши.
«Кто из них Темные, а кто Светлые, вот в чем вопрос», — всплыла в пустой до звона голове Буйских отчетливая мысль.
— Идиот. Мы — никакие, — произнес водитель, снимая очки.
Из зрачков его излилась на писателя пустота, схватила, обволокла и швырнула в бездонные черные колодцы, откуда нет возврата…
— Приехали, — донеслось до Буйных словно с другого конца Галактики. — Пятихатка с тебя, фантаст.
Негнущимися пальцами Володя отсчитал купюры и рысью бросился в спасительную, как ему казалось, пещеру подъезда. Ввалился в квартиру — не ту, однокомнатную съемную берлогу, а новую — большую, уютную, оснащенную всеми достижениями современной городской цивилизации…
Но несчастья не желали заканчиваться. Из кресла в гостиной на Володю взирала длинноногая и белобрысая девица, сплошь затянутая в черную кожу. Взирала, разумеется, через стекла непроницаемо-темных очков.
— Буйских Владимир Викторович? — мелодично прозвучал ее голос.
Володя лишь издал стон, более всего напоминающий блеяние влекомого на убой барашка.
— Что вам всем от меня надо?! — выкрикнул он. — Я что вам, Избранный какой-нибудь, что ли?
— Владимир Викторович, — мягко произнесла девица, — присядьте. Выпейте чего-нибудь. Насколько я знаю, люди в таких случаях пьют растворы этилового спирта. Или я ошиблась и вы предпочитаете грибы? Кактусы? Конопляный дурман?
Буйских рухнул в кресло напротив. На столике между ними стояла бутылка текилы. В форме изящного графинчика. Ну конечно, — «Patron Reposado». На чайном блюдечке тонко порезанный лайм, и горка соли — на кофейном. И почему-то чайная кружка вместо рюмки.
— Я ничего не перепутала? — озабоченно вопросила девица.
Какая-то необузданная лихость охватила Буйских. Он захихикал, стараясь не глядеть на девицу, налил себе полную кружку текилы, залпом опростал, бросил в рот несколько долек лайма и щепоть соли.
— Я приступаю, — сообщила девица.
— А ты кто? — сглотнув кисло-соленую слюну и отерев проступившие слезы, спросил Володя.
— Я — Сущность высшего порядка, — сказала она и продолжила с внезапным металлом в голосе: — Владимир Викторович Буйских, Сущность высокого порядка, с величайшим прискорбием сообщаю, что вы оказались нарушителем Равновесия и подлежите изъятию из мира без каких-либо остатков, как то: информационных коконов, торсионных завихрений или каких-либо иных следов. У вас есть пять минут прямого времени для Последнего Высказывания.
— Это почему это — без остатка? В чем дело? — удивился Володя. Текила разлилась по кишечнику теплой волной, и он вообразил, что все это — чей-то дурацкий розыгрыш. Да, розыгрыш, хотя бы того же Плотника. Он очень любит тонко пошутить, вот в чем дело.
— По остатку вас всегда можно восстановить. А сила вашего ментала, вашей дурацкой самовлюбленности такова, что выступи вы на чьей либо стороне — и Равновесие между виртуалом и материалом, между миром пустоты и миром плотности окажется смещено необратимо… О Договоре все забудут. А это преждевременно. Вы будете формулировать Высказывание?
— Пошла ты в жопу! — заявил Буйских. — Я гений, вот в чем дело! Ясно тебе, дурища?! Мои тексты — гениальны! А? Так? Ведь так? Что, не так?! Скажешь — не гениальны?!
Девица сняла очки: один глаз ее отливал расплавленным серебром, из второго струилась тьма, и свет с тьмой перемешались в пляшущем вихре. Потом пробежалась в пространстве возможностей по тонкому узору из ниточек и узелков причинно-следственных связей, добралась до момента, когда тридцать лет назад Витя Буйских, разбитной студент Брянского политеха, должен был втиснуться в автобус, в котором ему суждено было встретить будущую супругу и мать Володи Надю Комскую. Легко, как шнурок на ботинке, распустила этот узелок…
Золотоволосый ангел с грустной улыбкой наблюдал за релаксационным процессом: как растворяются, тают на прилавках и складах книги М. Чехова, как исчезают в старых номерах «Спортивного вестника» выходные данные «дизайн и верстка — В. Буйских», а на их месте возникают совсем иные имена и фамилии… как из памяти знакомых стирается образ Володи.
И как фигура в кресле делается все прозрачнее, все бесплотнее — пока не исчезает полностью в обычном спектре восприятия.
Тогда, спрятав улыбку, ангел произнес — вернее, окатил волной ментального резонанса еще не распавшийся окончательно информационный кокон бывшего писателя:
— Полное дерьмо. Читать — невозможно…
Иар ЭльтеррусПервый звонок
С тихим лязгом раздвинулась стальная переборка, отделяющая ангар от остальных отсеков корабля. Сержант Джексон тут же рявкнул на десантников, и они не спеша потянулись к открытому люку посадочного челнока. А сам недовольно покосился на командира их сводного отряда, лейтенанта Карпина: опять русский, будь он неладен! Ну почему ему всегда так не везет?! Американского или европейского офицера для этой миссии найти не смогли, что ли? Да пусть даже и халифатского, только бы не русского или израильского — первые славились своей требовательностью и бескомпромиссностью, а вторые — безалаберностью и, как ни странно, профессионализмом. Джексон не понимал, как это могло совмещаться в одном флаконе, но совмещалось. Поэтому сержант предпочитал, если была такая возможность, с израильтянами дела не иметь. А русских просто не любил.
Хотя после кровавых двадцатого и двадцать первого веков прошло больше трехсот лет, русские с американцами до сих пор относились друг к другу с немалой настороженностью, не могли забыть и простить прошлого. Потому, хоть о войнах на Земле давным-давно позабыли, и Российская Империя, и Соединенные Штаты Америки внимательно наблюдали за действиями вероятно