— Я же сразу тебе об этом сказал!
— Нет, я имею в виду — даже у тех, которые вроде бы принадлежат к одному виду. Вот у этого число ног все-таки четное… но они разной длины. Какая эволюция могла породить такое? И парность конечностей — это ведь не случайный каприз земной природы. Это действительно удобно, это целесообразность, закрепленная поколениями отбора для совершенно не похожих друг на друга видов… Как же должен выглядеть мир, в котором вот такое неуклюжее существо с непарными ногами разной длины получит эволюционное преимущество?
— Как мир ночных кошмаров, — пробормотал Адам и, чуть подумав, добавил: — Шизофреника. Слушай, а может, мы с тобой вовсе и не пришли в себя? Может, это все галлюцинации, а? Все бы отдал, чтобы проснуться сейчас в уютной психушке…
— Тогда и ты — галлюцинация, — заметила Ева. — С моей точки зрения, конечно. А с твоей — я…
— Лучше уж быть галлюцинацией, чем червивым изнутри. Я… я боюсь тараканов, — произнес он почти жалобно. — И пауков. И червей тоже не жалую… — Он беспомощно оглядывал свое облепленное намертво присохшими повязками тело, словно ожидая увидеть, как нечто шевелится и ползает под кожей. А может, под повязками как раз оно самое и есть — ходы, проделанные личинками… — Охота же тебе было высказывать гипотезу, которую мы не можем проверить! И без того тошно…
— Ага, а сам говорил — предупрежден, значит, вооружен, — припомнила ему Ева, но без всякого язвительного торжества в голосе. Тоска и страх грызли ее изнутри похуже любых червей. — Ладно, давай уже дойдем дальше и будем делать хоть что-нибудь, а то я и впрямь с ума сойду…
Они вышли в коридор, огибавший шахту лифта, и двинулись к следующей двери.
— Между прочим, ты заметила еще одну странность? — спросил Адам. — На таком большом корабле на дверях нигде нет табличек. Конечно, экипаж должен был и так знать, где что, — и все-таки здесь немудрено ошибиться дверью, особенно в кольцевых коридорах.
— Да, — согласилась она, — вряд ли так и было задумано.
Он приблизил лицо к двери, тщательно осмотрел ее с фонариком.
— Как я и думал, табличка была, — констатировал он, — ее следы еще можно различить. Кто-то поотдирал их со всех дверей. Зачем?
— А зачем крушили оборудование?
— Думаешь, чтобы мы не могли вернуться? Ну, уж отсутствие табличек тут мало что дает по сравнению с раскуроченными пультами. Все равно рано или поздно мы обследуем все помещения. Скорее верна моя версия насчет безумной ярости. Или…
— Что — или?
— Или кто-то хотел, чтобы мы разобрались в происходящем как можно позже. Не то чтобы не разобрались вообще — он должен был понимать, что отсутствие надписей на дверях нас не остановит, — но чтобы это произошло как можно позже… Не знаю. Бред. Бессмыслица.
— Может, и не бессмыслица, — возразила Ева. — Чем дольше мы будем разбираться, тем дальше улетим за это время и тем меньше у нас шансов вернуться. А значит, такие шансы все-таки есть!
— Ты сама-то в это веришь? — тяжело вздохнул Адам и взялся за ручку двери. — Ладно, посмотрим, что там.
Ничего хорошего там не оказалось.
Адам услышал за спиной мучительно-сдавленный горловой звук и понял, что это. Он уже сам оказывался в этом положении: желудок Евы скрутило рвотным спазмом, но изо рта у нее не вышло ничего, кроме этого звука.
В этой комнате горел свет, и даже достаточно ярко. Здесь не было ни приборов, ни мебели, если не считать останков растерзанного в клочья стула на полу. Помещение было полукруглым в плане. Его вогнутая стена, противоположная входу, как догадался Адам, представляла собой панорамный экран, сделанный по той же технологии, что и карта в рубке. Вероятно, это помещение было гибридом библиотеки и кинозала; наверняка в то время, когда все здесь работало, доступ к информационным ресурсам корабля можно было получить и из других мест, но именно здесь условия для просмотра были наиболее комфортными. Щель в стене слева, из которой торчали мятые белые лохмотья, сейчас ассоциировалась скорее с отверстием для туалетной бумаги, но на самом деле здесь, очевидно, можно было получить распечатку необходимых данных. Никаких панелей управления нигде видно не было — видимо, здесь использовался голосовой или еще какой-то бесконтактный интерфейс.
Но на все эти технические подробности Адам и Ева обратили внимание не сразу. В первый миг в глаза им бросились многочисленные кляксы крови, испятнавшие экран и боковые стены — кое-где вместе с кровью к стенам присохли какие-то белесые комочки, — и скорчившийся труп на полу под экраном. Это был мужчина; на нем были трусы и ботинки, но больше никакой одежды. Его голова превратилась в бурое месиво, где между клочьями слипшихся от крови волос торчали острые обломки костей, доходившие максимум до висков; вся верхняя часть черепа была размозжена полностью, а покрывавшая ее кожа разорвана, и растерзанный мозг наполовину вытек на пол из этой жуткой дыры. На полу возле повернутой набок головы лежали полукруглыми слизистыми каплями и оба выбитых глаза; ниточки нервов еще тянулись от них в расколотые глазницы.
Пальцы мертвеца покрывала бурая корка засохшей крови… и, кажется, не только крови. А прямо над ним по экрану наискось протянулась очередная надпись. Буквы были кривые, разной величины, наползали друг на друга и вообще выглядели так, словно их писал сильно пьяный человек, страдавший к тому же болезнью Паркинсона. Во многих местах к ним прилипли белесые комочки и волосы. Но все же написанное можно было прочитать.
— ТЬМАМИКРОКОМ = МАК, — разобрал Адам. — Боже… кажется, это написано его мозгом.
— В каком смысле? — Ева еще чувствовала дурноту, но уже могла говорить.
— В прямом. Он расколошматил себе голову о стены… или ему помогли это сделать… а потом некто, окуная палец в разбитый череп, как в чернильницу…
— Думаю, никто ему не помогал, — возразила Ева с дрожью в голосе. — Он сделал все сам, и надпись тоже. Поэтому она такая кривая.
— Неужели человек в таком состоянии еще способен писать? С каждой буквой выковыривая из своих мозгов по куску?
— Человеческий мозг обладает очень большим запасом надежности, — откуда-то эта информация всплыла в памяти Евы. — Может погибнуть целое полушарие, а личность все еще будет сохраняться, и даже без значительного ущерба, хотя и могут быть утрачены отдельные умения или понятия…
— Тут, очевидно, ущерб был. Может, когда он начинал писать, то и имел в виду что-то осмысленное, но к концу скатился в полный бред.
— По-моему, это не бред, — покачала головой Ева, прислушиваясь к своим неуверенным воспоминаниям. — Тьма… микроком… мне кажется, это значит «микрокосм». Микрокосм равен макрокосму — вот что он пытался написать. Когда-то давно я слышала эту фразу… но не могу вспомнить, что она означает.
— Что-то средневековое, — припомнил Адам. — Кажется, представление алхимиков о том, что человеческая природа тождественна природе вселенной. Только они это понимали не в том смысле, что законы физики едины для всех, а более буквально и примитивно, ну и всякую мистику вокруг этого накручивали… Вот ведь черт! Как устроен звездолет — не помню, даже имени своего не помню, а всякую бесполезную чушь…
— Он, похоже, не считал ее бесполезной, — тихо произнесла Ева.
— Ну, ему она точно не помогла, — фыркнул Адам. — Ладно, к вопросу о пользе… — Он двинулся к трупу. Ева оставалась на пороге.
— Что ты хочешь делать? — спросила она.
— Во-первых, снять с него ботинки… Поделим по-братски? Тебе левый, мне правый?
Ева хотела ответить, что это глупая шутка, но поняла, что ее товарищ по несчастью совершенно серьезен.
— Едва ли будет удобно ходить в одном ботинке, — сказала она. — К тому же они мне явно велики. Забирай себе, если хочешь.
— Хорошо. — Адам снял обувь с трупа и обулся, попутно отметив, что на мертвеце нет носков. У него тоже были опасения насчет размера, но ботинки пришлись как раз впору.
— Вот, кстати, еще непонятно, — заметил он, — куда девалась вся одежда. Пока мы знаем только, что пилоты в рубке умерли одетыми — иначе их тела все были бы в крови. И что кто-то потом забрал их костюмы, не побрезговав тем, что они окровавлены. А вот все остальные, включая нас самих…
— Кстати, тех двоих мы пока не нашли, — напомнила Ева.
— Да. Но корабль большой. И, кстати, не факт, что их было двое. Они взяли два костюма, но это еще не говорит об их количестве…
— Может, они все еще живы?
— Вряд ли. Если они, как и мы, пережили катастрофу — могли бы оставить какие-то указания для других выживших. Осмысленные указания, не такую вот белиберду, — он кивнул на стену. — Скажем, «место сбора там-то»…
— А разве мы оставляем для кого-то указания?
— Хм… — смутился Адам. — А ведь верно. Мне это не пришло в голову.
— Так, может, начнем?
— Не думаю, — покачал головой он. — Если здесь и бродит кто-то, кроме нас, мы не знаем, кто это и в каком состоянии. И чем чревата встреча.
— Вот и они рассуждают так же.
— Ну может быть. Кстати… — Адам нагнулся и подергал обломок черепа, торчавший из размозженной головы мертвеца.
— Что ты делаешь?!
— Нам нужно оружие. Хотя бы такое. — Убедившись, что выломать кость не удается, он выпрямился и с силой топнул ногой в ботинке по лежащей на полу голове трупа. Громко хрястнуло и вязко чавкнуло. Ева с отвращением отвернулась. Адам вновь нагнулся. На сей раз ему удалось выломать довольно крупный кусок затылочной кости с остро торчащим зубцом, и, положив на пол фонарик, он принялся очищать свою добычу от остатков мозга, плоти и волос. Внезапно ему представилось, как это выглядит со стороны: межзвездный корабль, высшее достижение человеческого разума и науки — и полуголый дикарь, изготавливающий костяное рубило из черепа своего соплеменника. А ведь они оба наверняка получили высшее образование… может, даже ученые степени…
— Какой это по счету? — спросила Ева, по-прежнему не глядя в его сторону.
— М-м-м… восьмой. Не считая нас.