— По-твоему, крабауки уничтожили бы человечество?
— Да нет, — пожал плечами Косачёв, — мы бы их в конце концов истребили. Но на это ушли бы десятилетия, может, даже век — и то, что осталось бы от нас самих, — это были бы уже совсем другие люди и совсем другая цивилизация.
— Значит, пандоты нас спасли?
— Выходит, что так. Без Прижигания мы бы не справились с крабауками так быстро. А без буктареек — восстанавливали бы энергетику годы… да и восстановили бы?
— Даже странно, отчего это появление пандотов называют Второй волной! — хмыкнул Лыч. — Вот они явились, внезапно и так вовремя, выжгли к чёртовой матери все гнёзда крабауков, взорвали их корабль — и совершенно ничего не потребовали взамен! А потом ещё предложили такие выгодные условия сотрудничества! Образовали с нами Содружество! Приглядывают за братьями своими меньшими, охраняют от возможного появления других крабауков! И сами при этом даже не пытаются поселиться на Земле.
— Похоже, наша экология им не очень подходит. Но в целом всё, конечно, сложнее. Вот хотя бы потому, что мы общаемся с ними посредством их же автопереводчиков, а насколько корректно те передают информацию, неизвестно. И история с буктарейками, конечно, тоже не так проста. Но у нас не было выхода. Не было и пока нет. — Косачёв вскинул руку прежде, чем Мирон Венедиктович успел возразить. — Знаю, знаю, слышал тысячу раз — и от вордолаков, и от простых людей. Бумажная книга — основа нашей культуры… собственно, электронные-то сейчас, при нынешних условиях, могут себе позволить единицы. «Мы уничтожаем собственную цивилизацию, добровольно отказываемся от того, что делает нас людьми». Только на самом деле, Мирон Венедиктович, рассуждать об этом хорошо, когда ты сыт, живёшь в тепле и не боишься в любой момент получить порцию кра-баучьего яда. А на войне всё видится чуть в ином свете, вам ли не…
— Я знаю, — оборвал его старик. — Этот орден — да, второй степени — я его получил за спасение «Ленинки». Теперь выходит, благодаря мне вон какие ресурсы удалось сохранить. Тысячи, миллионы книг. От которых можно избавиться по сходной цене.
— Зря иронизируете — вы сохранили не только ресурсы, но и жизни. Я понимаю, к чему вы клоните, — повторю, слышал такое сотни раз. До войны сам бы считал точно так же. Но после Первой волны всё изменилось. Говорю вам как бывший биолог: мы уже не венец эволюции, Мирон Венедиктович. Мы один из многих видов с повышенными адаптативными способностями. Другие прошли по этой дорожке дальше и оказались более успешными. Теперь они появились в пределах нашего ареала — и нам необходимо это учитывать. То, что случилось, — это не просто война. Это борьба за выживание вида. Изменения неизбежны, без них мы попросту вымрем.
— И мы избавляемся от части своей культуры, как… — старик раздражённо фыркнул, — как высшие обезьяны — от хвоста! Мы несём книги в библиотеки, сдаём их, сами, своими руками, складываем в контейнеры, получаем буктарейки эти чёртовы — и что?!
— В том-то и дело, что ничего: мы не разучились читать или писать, просто тратим меньше времени на… — Косачёв помедлил, не хотел обижать бывшего учителя. — Ну, в общем, на вещи не первой необходимости.
— Да вы все разучились думать! — Мирон Венедиктович вскочил, тяжело опираясь на трость. — Думать, думать! Ясно же, что пришельцы не просто «конвертируют» книги в энергию. Это противоречит законам природы и банальной логике. Энергией они расплачиваются за то, что мы книги уничтожаем, — и эта их система с баллами, которую в конце концов ввели, — она ведь появилась не просто так! Как-то они учитывают тираж, давность книги, её содержание; почему-то не принимают послевоенные издания. И вот вы в итоге вводите информацию в свои светочи и получаете данные — цену в баллах… Кстати, пандоты не поленились, переработали полностью модель светочей — и переработали быстро. Раньше-то всё делалось на глазок: вложил и пользуешься, а теперь можешь узнать заранее, прикинуть, посчитать… Ну так зачем им это? Хоть кто-нибудь из вас, больших министерских шишек… да не кривись, не отнекивайся, — ты тоже, да, — задумывался об этом?! К чему такие сложности? И почему, — тихо добавил старик, — вы ни разу не попытались их обойти?
Косачёв тоже поднялся. Недолгий, в общем-то, разговор вымотал его, выжал досуха.
— И об этом вы хотели мне сказать? Об этом писали письма?
— Какой же ты болван, Борис… Глебович. Я слышал, твой министр ведёт переговоры с патриархом насчёт Остромирова евангелия. Это правда?
Косачёв снова взглянул на часы. Если ничего не сорвалось, то с минуты на минуту должны начать процедуру.
— Простите, но на этом мы попрощаемся. Мне правда нужно спешить, но предложение остаётся в силе: приходите к нам, адрес я вам сейчас…
Старик посмотрел на него с презрением:
— И ты даже не спросишь, откуда мне известно о Евангелии?
— Что ж тут сложного? Года с двадцатого оно из Российской национальной переехало в Синодальную библиотеку, оттуда во время войны его эвакуировали в Псков, из которого до нашей Дубновки рукой подать. А вы всегда интересовались древними рукописями, даже когда-то для себя переписы… — Косачёв замолчал и с изумлением уставился на свёрток, который принёс с собой Мирон Венедиктович. — Монахи позволили вам снять копию?
— Монахи попросили меня сделать им копию. Ещё одну я снял без их ведома — и состарил. И если ты договоришься с этим своим Тоболиным, мы успеем спасти книгу и заодно кое-что проверить.
— Твою мать… — прошептал Косачёв. Снова посмотрел на часы.
Старик всё понял без слов и уже протягивал ему палочку. Сам подхватил завёрнутый в газеты фолиант и распахнул дверь.
Переговорные были устроены так, чтобы глушить все звуки, — причём в обе стороны. Поэтому в первый момент Косачёв и сам обалдел.
В зале было пусто, посетители толпились у дверей и не решались войти. Приёмщики закрыли окна — Косачёв подозревал, что и вовсе ушли из зала. Сбежали.
Охранники выносили тела, кто-то уже пытался смыть с мраморного пола кровь.
На старика и Косачёва все посмотрели так, будто те были привидениями.
— Что здесь происходит?! — рявкнул Косачёв. — Почему не доложили?!
Подбежал бледный паренёк — тот самый, с порезом на подбородке. Теперь ещё и со ссадиной, вот ведь…
— Вордолаки, — сообщил, дёргая кадыком. — Пробрались под видом обычных граждан. Хотели приковать себя к стойкам, скандировали; когда мы попытались их вывести, один разбил свои очки и попытался перерезать горло… себе… — Мальчик опасливо покосился на старика.
— Наведите здесь порядок и продолжайте приём литературы! Если что — я в операционном зале. — Он кивнул на Мирона Венедиктовича: — Это со мной.
За рекордные семь минут они добрались до лифта, поднялись на девятый и буквально вломились в операционный.
Тоболин при виде постороннего посетителя выпучил глаза и побагровел.
— Иван Игнатьевич — на пару слов. Это действительно важно и срочно.
Министр помедлил, потом вздохнул:
— Отойдём-ка.
Они вошли в пультовую и встали у окна, выходившего на задний двор библиотеки. Отсюда было видно, как у забора ворочается толпа вордолаков, потрясает в воздухе транспарантами: «Верните Евангелие человечеству!» — «Руки прочь от Божьей книги!» — «Наше наследие — нашим потомкам!».
— Аккуратные, ровные буквы, — заметил вполголоса Косачёв. — Эти ревнители печатного слова всё знали заранее — и готовились.
Он посмотрел на старого учителя, но отчего-то именно Тоболин побагровел ещё больше.
— Ты кой хрен ко мне припёрся, Косачёв?! О транспарантах здесь рассуждать?!
Мирон Венедиктович Лыч молча шагнул к министру. Был на голову ниже Тоболина, однако тот моргнул и даже попятился.
Ещё никогда Косачёв не видел старого учителя в такой ярости.
— Остановите процесс, — сухо велел Мирон Венедиктович. — Хватить плясать под пандотскую дудку. Девять лет подряд нас подсаживают на наркотик, без которого потом мы уже не сможем жить. Вместо того чтобы отстраивать после войны собственную энергосистему, восстанавливать электростанции, поднимать добычу полезных ископаемых, мы подсели на это дерьмо. А если завтра высокие друзья передумают? Им даже не нужно отбирать у нас светочи — достаточно перекрыть подачу энергии.
В зале между тем всё было готово для подключения. Собственно, мелкие светочи проходили инициацию беспрерывно. По узким конвейерам ехали цилиндры с прозрачными стенками и чёрным дном толщиной в три пальца. Одни операторы наливали в светочи мутноватую жидкость, другие вкладывали книги, завинчивали крышки, активировали пульты и, сверяясь с данными, вводили код. После чего щёлкали рычажком на крышке, и книга в светоче занималась бледным зеленоватым пламенем. Не горела — скорее светилась.
Светочи могли работать от нескольких часов до нескольких дней — это зависело от количества баллов, которыми оценивалась книга. Но отчего именно одни ценились больше других, никто наверняка не знал. Версии выдвигались самые разные, некоторые очень убедительные… однако рано или поздно все они опровергались на практике.
Или же в системе оценивания существовала ошибка. Или пандоты нарочно сбивали людей с толку.
Так или иначе, а светочи-буктарейки стали основным источником энергии в городах: достаточно было подсоединить их к нужному устройству — да хоть к движку.
— Вы по-прежнему верите, будто пандоты таким образом изучают нашу культуру? Будто, пока книга горит, они способны её читать? — Старик презрительно хмыкнул. — Кажется, даже те, кто исповедует культ Пандота-Страстотерпца, в этом уже сомневаются! Задумайтесь, почему крабауки, атакуя, не взорвали ни одну атомную электростанцию? Почему так вовремя явились сюда пандоты — и это при том, что по крайней мере десятки тысяч лет ни один инопланетный вид до Земли не добирался. Косачёв мне тут говорил о выживании человечества, но речь давно уже идёт о другом. Выжить — мало. До начала двадцать первого века мы как социальный вид стремительно эволюционировали. После войны наше развитие пошло совсем в другом направлении. И, в общем-то, плевать, какие именно мотивы руководят пришельцами: желание сделать нас зависимыми, вызвать деградацию, провести некий эксперимент… — так или иначе, нам это идёт во вред. Даже если закрыть на всё это глаза, подумайте вот о чём: сейчас мы издаём очень мало кни