[7]. Яша не заслужил того, чтобы его зарыли наспех.
Под тревожный шум деревьев Кир говорил навстречу ветру древние слова:
— Да будет благословенно, и восхвалено, и чествуемо, и возвеличено, и превознесено, и почтено, и возвышено, и прославляемо имя Пресвятого, благословен Он…
Защёлкали затворы; стволы поднялись к небосводу, полыхающему молниями. Командующий батальоном штандарт-гауптман отдал честь, все последовали его примеру. Белый свёрток на верёвках опустился в могилу; грянули выстрелы.
«Боже, — молился про себя Кир, нажимая на спусковой крючок «парабеллума», — только бы дослужить и сесть на пароход. Я пять лет не был дома, не слышал родных голосов. Я русский язык стал забывать. Я столько людей убил, что сердце шерстью обросло. Господи, дай мне вернуться домой!»
Шлем Локшина лежал посередине стола. Свет лампы отражался в латунной эмблеме — «лев с ошейником, цепью и мечом в правой передней лапе» — и буквах MFRL, означавших «Наёмный фузилёрный полк Лафора».
Потом шлем положат на могилу, по обычаю. Пока он обозначал того, кого нет — и больше никогда не будет за столом.
Рядом стоял стакан с белёсым, мутным самогоном, накрытый куском пресной лепёшки. «Бронф ун бройд[8], — сказал бы Яша, — вот и сказочке конец».
— Хлеба хочу, настоящего. — Котельников с ненавистью взирал на безвкусную выпечку. — Сил нет, надоела негритянская маца.
Дождь прошёл стороной, едва покрапав на лагерь наёмников. В воздухе скопилось тошнотворное удушье, которое Рите-артиллерист называл «липкая смерть». Чтобы стало ещё хуже, принесли две бутыли ямсового первача — их следовало выглушить, иначе это не поминки.
Закрыв глаза, Кир постарался представить семейный стол в Андреевке. Все рядом — Машутка, Лизанька, Дима и Евгеша. Отец спрашивает маму: «Ну-с, голубушка, чем нас сегодня попотчуют?» Запах горячего, свежего хлеба…
— Львы Лафора! — громко спугнул его грёзы гауптман. — Давайте нынче без чинов — перед костлявой все равны… Мы проводили нашего Яшу — тело в яму, душу в небо. Настоящий русский офицер. Я знал его с четырнадцатого года. Он любил Родину, водку и женщин. Помянем! Земля ему пухом.
Пойло хлестнуло в горло, опалило. Рот наполнился щиплющим кислым привкусом.
В душном, спёртом воздухе палатки зудели крупные мухи — величиной со шмеля. Противный звук вьющихся над головами насекомых понемногу выводил Кира из себя.
— Ма-ца… — Сяо задумчиво нахмурился. — Ведь название хлеба у малашиков другое.
«Спросите Яшу», — чуть не вырвалось у Кира. Он смолчал, подавленный внезапным осознанием того, что больше не встретит весёлого приятеля, не услышит его голоса, не увидит лица. Никогда.
Нет человека. Только холмик ржавой земли с пробковым шлемом наверху.
Батальон уйдёт на юг, к Гвинейскому заливу. Будет пёстрый и шумный Манджал, будет прощальный парад. Будет гудок парохода и тающий на горизонте порт, а Яшка останется навеки на чужбине.
Когда-нибудь малашики распашут могилы пришельцев. Ни следа.
«Со святыми упокой… — про себя мучительно и горько просил Кир, с усилием вспоминая слова. — Идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная…»
Только не здесь умирать. Только не в эту землю. Хоть ногтями цепляясь, хоть тенью, но возвратиться домой!
— Интересно, а Пасху мы справим? — завёлся Котельников.
Кира нехорошо дёрнуло. Вспомнились камеи Лок-шина и потёртый на сгибах псалом — мамино благословение, её рукою переписанное.
Она хотела дать «Живые помощи» на пояске: «От зла оберегает». Он засмущался: «Маменька, это Европа! Как я буду выглядеть там… с пояском!»
— Да. Страусиным яйцом похристосуемся.
— Вечно ты язвишь, Артанов.
— Какая Пасха, Анатоль! Тут Африка, сюда Христос не дошёл. И время сдвинулось, ты понимаешь? Всё сдвинулось.
— Не приемлю календарь большевиков! Мы вернёмся и восстановим юлианский стиль. Железной рукой, Кир. В августе едем к адмиралу Колчаку, через Владивосток…
— Хватит, я устал от войны.
— Между прочим, о войне, — бесцеремонно вмешался Иевлев, похрустывая неизвестным африканским овощем. — Рите, твои тягачи исправны?
— Машины можно заводить хоть завтра утром.
— Завтра не завтра, а до ливней надо оттянуться к шляху, иначе завязнем с обозом и пушками. На себе тащить — ещё в Европе надоело. А малашики нам покоя не дадут, и не надейтесь. В сезон дождей им, голышам, раздолье. Сяо, сколько осталось копий у Обака?
Чёрная тень саванны — Обак, вождь малашиков, таился где-то рядом, засылал лазутчиков, ждал своего часа. Этот боевой зверь держал на сворке стаю хищников, чтобы в удобный миг бросить их на батальон.
— Полагаю, месьер гауптман, опытных бойцов до тысячи. — Китаёза через прицельную прорезь ловко определял численность противника. — Говорю о тех, кто не пойдёт на пулемёты. Остальных, мясо, он кинет в лобовую атаку. На марше мы будем уязвимы… Пожалуйста, уточните мне смысл слова «шлях».
— Тракт, большая дорога. Для нас — та, что ведёт к базе.
— Значит, опять через дефиле[9] Габу, — вязко процедил побагровевший Рите.
Кир сидел мрачно, не участвуя в расчётах. До базы, а затем до порта ещё надо доползти, чтоб попасть хоть в Андреевку, хоть к Колчаку.
Лучше бош со штыком, чем чёрный с копьём. Тем более, Обак знает местность, как свою ладонь, а мирные малашики его боятся и волей-неволей помогают.
— Убыль личного состава большая. Едва не сотню схоронили. — Иевлев, рассуждая о служебных делах, пьянел, наливался темнотой. — Больных и раненых семь дюжин, это гиря на ноге. И мухи… кыш!
Мухи сгущались вместе с духотой, роем вились и жужжали под потолком, нагло садились на плечи и чуть не лезли в лицо. Котельников, зверея, бил их ладонью, от чего прыгали стаканы на столе. Чёрный бой, безутешный денщик Локшина, наливая офицерам, как-то скулил; бутыль тряслась в его руках. Кир присмотрелся — малый, южанин из племени кру, стал почти серым; глаза пугливо бегают, рот плаксивый.
— Эй, ты! поставь посуду, разобьёшь.
— Ах, месьера абир-летенанта, мой плохо! Мой боясь!
— Лихорадка, — бросил взгляд Сяо. — Ещё один штук для Ремера.
Рите, у которого от самогона даже белки глаз покраснели, глухим мычанием изображал мелодию. Сам себе патефон. Набивая свою носогрейку, он просыпал табак на колени, потом жестом потребовал огня и за-пыхал. Трудно сказать, что он воображал спьяну, ворочая непослушным языком:
— Не так уж сложно пройти к базе, гварим![10] Я объясню, как стрелять. Сан Сяо, ты молод командовать ротой. Но тебе таки придётся разворачивать расчёты на позиции…
— Уважаемый Рите, я справлюсь. Решение за командиром.
— Так-с, — сурово встал Иевлев, пошатнувшись. — Ты, заразный, марш в лазарет. Пить марганцовку.
— Мой здоров! — взмолился кру. — Мой не иди туда, там смертя, могилка! Всех могилка! Малашики — гад вонючий, у-у-у, враги!
Испуг парня выглядел забавно; офицеры рассмеялись. Ишь как ему здесь не нравится! У моря на юге тишь да гладь, власть белых месьеров. А с малаши-ками не уживёшься — не зарежут, так отравят, не убьют, так предадут.
— Трус ты, дурачина! — Иевлев сплюнул. — Нас батальон! Шесть станкачей, четыре пушки… Лезь под койку, отсидишься.
— Нет, нет!., месьера гауптмана, под койку нет! Мух, — робко указал вверх посеревший негр. — Это мух. Куси-куси. Они жраль месьера Локашина, сьель его мозги, сьель его душа.
— Крестись в нашу веру. — Котельников рыгнул. — Нам — не страшно!
— Мой крестилься у падре в Манджале, мой кристианина! — В доказательство кру торопливо вынул крест из-под рубахи и потряс им. Вместе с крестом на шнурке болтались перья, зубы и раковины каури. — Там Есус Кристус, тут малашики! Они дьяволь.
— Этот менч[11] прав, — бурчал надутый самогоном Ван-дер-Гехт. — Я много убивал, как много!.. Вот расплата. Пусть он расскажет. Я хочу знать…
— Он дикарь. — Отмахнувшись, Иевлев взялся за стакан, заглянул сверху в жгучую опаловую жидкость. — Его надо ещё трижды крестить, розгами по филейным частям. Чёрт, что за отраву мы употребляем?.. Впрочем… За победу!
Кир машинально выпил. Лампы тускнели, в глазах туманилось, «липкая смерть» маслом стекала по коже. Крещёный кру всхлипывал, бормоча что-то. Но смысл ускользал от пьяного сознания, а гудение мух забивало уши. Давнее видение Андреевки гасло. Попытки удержать его оказывались тщетными: проступало задорное личико Машутки, потом лес в полутьме, слышались удары кузнеца — или барабанный ритм мала-шиков?..
Всё пространство под крышей заполонили мухи; их надсадное «жжжжж» свербело в ушах и мешало думать. Этот звук буквально отзывался болью в голове. Иногда Киру казалось опасным зевнуть — мухи столь густо сновали в воздухе, что так вот и влетят.
Он поднялся, оправляя форму. Краснорожий Рите враждебно смотрел на него в упор, затем жалобно вздохнул и потупил глаза, будто задремал. Зато Котельников затараторил бурно, шумно, дирижируя себе ручищами:
— Я что хочу сказать — надо поручить дело Ван-дер-Гехту! Выдвинуть пушки на позицию и расстрелять деревню, всё перемешать с землёй. Тут вопрос в другом — как верно выбрать цель. Ведь это может оказаться и не та деревня! Тогда мы впустую потратим снаряды…
— Котельников! — свирепо рявкнул гауптман. — Ты ошалел?! Боевые действия для батальона назначает командир, а ты — ротный. Поперёк батьки…
— Мою роту, фрайнт? Я подниму её. Но это дело не для роты! Такие дела решают лично. Белые люди не годятся, а кру — жалкий парень…
— По-моему, ямсовку квасили с касом, — высказался Кир как можно твёрже. — С первого стакана следовало понять — отрава. Мы сходим с ума; вы что, не чувствуете?
Исключая кру, здесь все с оружием. Кир решил тщательно следить, кто первый потянет руку к кобуре, чтобы вовремя выбить пистолет.