Ты жесток»? У Кира ум смешался. Это невозможно, чтоб все сговорились. Остаётся одно — ты сам повредился умом. Всё происходящее — это твои галлюцинации, наложенные на действительность, как лист папиросной бумаги на рисунок.
«Иевлев прав — отрава была крепче каса! Всех затмила, да ещё как!»
Следом пришла другая мысль:
«Но ведь Генрих не пил с нами на поминках!..»
— Прошу извинить, фрайнт, но я не могу уделить вам должного внимания, — цедил Ремер, поигрывая трубкой. — Меня ждёт пациент… пациенты. Жаль. Всё так ужасно…
— Генрих Карлович, — тихо, с опаской произнёс Кир, — вы… здоровы?
— Что? — как бы недослышав, поднял лицо немец. — Я? Благодарю, вполне.
На просмолённых бечёвках висели давно вынутые глаза. Они походили на инжир, который растят магометане в Томбукту. Покрытый жиром череп держал в зубах кусок копчёной плоти, а глядел он горными камнями-хрусталями. Много, много драгоценного здесь было — естество мужей, пепел чёрных кур, сушёные обезьяны и змеи, посуда из глины, расписанная кровью и желчью.
Под плетёным потолком вился едкий сизый дымок. Огонь угас, багрово рдели угли. Жар светился над ними, озаряя бока кувшинов и бутылей-тыкв. На углях мёртво корчились чёрные стручья, обращаясь в седину летучей гари.
Пламень отражался в замерших, немигающих глазах. Дым проникал в ноздри, обволакивал душу, растворяя костный ларец черепа, делал тело жидким, льющимся. Резь насильно распахнутых глаз изливалась солёной водой по лицу. Слова оскаленного рта били по воздуху властно, как по наковальне. Я! Черепной отец! Извивающийся сын! Зубастый внук! Дед! Дважды дед! Трижды дед! Всем дед! Родил ночь! Родил ночных! Сам ночь! Руки! Ноги! Крылья! Прочь!
Угли исчезли в наплывающем мраке. Хижина заключала ночь в плетёных стенах. Последние сполохи трепетали в безумно расширенных зрачках, тлели в текущей по подбородку слюне.
Дунь. Дунь. Сыпь. Шшшипит прах. Жжжёт уголь. Жар воспрял. Пыл-пых-пших! Вспых! Жжжёт… жжжёт… Ладонь над углём, сыплет прах. Взлетают искры. Вверх. Ввысь. Быстрый, быстрый! Горячо ладони. Ааах!..
Хрусталь в хрусталь, лицо к лицу. Черепной отец рад. Жжжри! Слышишшь, ешшшь. Щщщупай. Ввысь! айиихааайии!
Чёрные пальцы — по потолку. Царап-царап-царап. Низа, верха — нет! Потолок? Пол! Пальцы скребли выпуклые твёрдые глаза. Тело свесило пустую голову. Вылитое тело, выпитый кувшин… Пальцы ног охоро-шили крылья. Веет теплом. Жжжёт! Жжж…
Муха сорвалась и вылетела в дырку дымохода.
Как ночь! Я — ночь!
Сквозь ветви, меж листьев, к тёплому дыханию, на зов огня. В оконце. Громадные тела сопят ноздрями. Поскуливает маленький детёныш. Живая кровь. Чистая плоть. О-о-о, вкусно! Жирно! Тельце пышет неистраченной, невинной силой. Щщщупай. Жжжри. Съешшшь.
— A-а, ма-а-а!
— Что ты? Что ты? Спи!
— Вззз! Тям.
— Проснись! Ты муж или камень?!
— Чего тебе, женщина? Чем ты недовольна?
— Муха тронула твоего сына! Достань топор, положи рядом!
Вззз, железо из огня. Остро почуяв металл и заточку, муха отлетела, стала чистить крылышки. Не сейчас. Жирный, сочный… Потом. Уже помечен.
Издали донёсся тяжкий порыв, будто вздох ветра перед грозой. Беззвучный, злобный и холодный зов. Муха прижала брюшко к стене. О-о-о, как близко! Идёт слепой. Идёт кувшин с кипящим варом. Крылья тонко задрожали. Как его съесть?.. Да! да! Только набрав силы. И скорее. Он мощен, он старых кровей — не уесть одним махом, как надеялось вначале.
Хижины ушли назад и вниз, навстречу бросились деревья. Муха стремительно буравила стоячий ночной воздух, прокладывая нить опасного пути навстречу врагу. А, вот он! Блуждает. Боясь подлететь, муха завертелась в высоте. Смутно мерцающая туша подобно слону ломилась через заросли, дыша угаром изнеможения. Чахни, чахни, приходи усталым.
«Засосать! — возрадовалась шестиногая своей догадке. — Выпить и сварить».
Упорно шедшая туша остановилась. Задрала к небу опухшее, щетинистое лицо и зарыскала тупым свирепым взглядом. Сознание мухи коснулось врага — и зрелище было кошмарным. Сквозь твердь костей, сквозь мясо плоти, сквозь зрачки глаз толчками пробивалась, прорывалась хищная злоба, мстительная суть, доселе скрытая в кувшине тела.
«Видит!» — Муха судорожно описала петлю. Разлаписто стоящее тело оттянуло ствол железного оружия и выбросило вверх руку.
Муха ощутила себя жутко мелкой, жалкой, зудящей точкой. Крылья дребезжали, силясь унести крошечную жизнь с пути свистящих духов смерти. Вот они!
Ток! ток! — бледно загорались огоньки на дульном срезе. Один за другим, завиваясь винтом, вылетали из железной трубки духи — тяжелые, свинцовые. Воя, разрезали они ночь, оставляя за собой шипящие следы. Муха виляла между прозрачными смерчами, ежесекундно ожидая — вот, попадёт! Отец Ночи, убереги! о! а!..
Смолкло. Бежать! В хижину! в тело!
Туша, обретшая зрение, вновь подняла руку. Как? Он вложил новых духов?
Ток! ток! ток! Вьющийся вихрь пробил ночь в длине пальца от мухи. Дух-убийца в железном панцире визгнул, пролетая: «Жди!»
Муха устремилась прочь, сколько хватало крыльев.
Проснулась женщина, лежавшая в поту на циновке. Боязливо застыла, вцепившись в мужчину. Опять захныкал ребёнок.
— Белые месьеры. Рядом!
Мужчина взволнованно облизнулся, вертя головой. Прислушался. Да, так стреляют одни белые — раз-раз-раз! У вождя Обака нет оружий с магазинами.
— Вдруг месьеры идут карать? — в страхе затормошила его жена.
— За что? Наша деревня не виновата!
— Месьеры карают, кого хотят. — Жена принялась всхлипывать.
Угли в хижине с плетёным потолком вконец остыли, дым ушёл. Муха полетала по кругу — ниже, ниже. Хрустали Отца Ночи были чёрными. Сила вышла через дымоход, крылья не держали. С последним «жжжж» муха упала на плечо недвижимо сидящего тела, подёргала лапками и свалилась.
Тело, почти окоченелое, вздохнуло. Спина распрямилась, открылись глаза, рот вдохнул: «А-ах!» Ударило сердце — раз, другой.
В памяти таяло увиденное — жирное тёплое тельце, грозно идущая туша и сверкающие пули.
Медлить нельзя.
— Это был он. Его оружие. — Бульон подбросил гильзу и поймал в ладонь. — Хотел бы я знать, в кого палил месьер Ван-дер-Гехт… Он рассадил пару магазинов. Но на расстоянии прицельного огня — ни трупов, ни следов крови. И я вам ручаюсь, месьер обер-лейтенант, что раненых не было. Если б их уволокли, остались бы следы.
— Выходит, он жив. — Кир из-под козырька шлема осматривал заросли. — По крайней мере, был жив минувшей ночью… Причём, отстрелявшись, ушёл сам.
— Так точно.
— Нервная горячка. Самогон с отравой, бессонная ночь — и безумие. Он сутки с лишним петляет в округе, как заведённый. В кого палит?.. В зелёных чёртиков — или что там видят опившиеся голландцы.
— Позволите высказать соображение, месьер обер-лейтенант?
— Давай.
Проворный — несмотря на упитанность — итальянец нравился Киру. На родине Бульон был минимум браконьером. Судя по навыкам, до войны он убивал не только дичь.
— Для белогорячего месьер Ван-дер-Гехт слишком умно себя ведёт. Ходит по ручьям, чтоб скрыть следы. Устроил лёжку на ночь. Крал еду у негров. Найти его непросто.
— Э, Бульон, да ты знаешь больше, чем до сих пор рассказывал!..
— Кто охотник, тот глазастый, — довольно ухмыльнулся разведчик.
— Командиру батальона или Иевлеву — доклады — вал? — для проформы спросил Кир. Ясно, что докладывал. Просто Бульон не болтает почём зря.
— Так точно. Но месьер штандарт-гауптман счёл, что нельзя выслать на поиск половину батальона. Оголится лагерь. Я вычислил, что Ван-дер-Гехт бродит в четверти дневного перехода от застав. Здесь он был шесть-семь часов назад. Отсюда мы можем начать прочёсывание. — Бульон выжидающе уставился на Кира — как распорядится Артано?
— Добро. Я проверю сектор в сторону деревни, а ты двигай вдоль ручья, развернув отделение цепью.
Сезон дождей начаться не спешил. Апрель на севере Анунды — царство жары. Такое в Ижеславской губернии можно увидеть только в засушливый, яростный год, предвещающий голод. Листья на акациях и кустарниках сворачивались и падали, настилая шуршащий изжелта-серый ковёр. Читать следы на сухом покрове — сущее удовольствие.
Отделение во главе с Киром двигалось по зарослям, под пылающим Солнцем. Свет почти придавливал к земле, заставлял склонять головы. Но почва, словно зеркало, коварно отражала свет снизу, и кожа покрывалась новым слоем жгучего загара.
«В Европе меня примут за мулата, — думал Кир. — И верно сделают. Я месяц-два буду болтать на смеси языка с туземным жаргоном, пока не войду в колею…»
Больше всего он сейчас хотел представить, что творится в голове Ритса.
Вчера Ремер ясно рассудил своей немецкой логикой: «Скорее всего, это действие яда. Малашикам известны свойства местных растений; они их используют для колдовства и лечения. Яд один; вызванные им видения похожи. Молочная диета и обильное питьё выведут яд из организма».
«Но почему я не подпал под его действие? — спросил Кир тогда. — Со мной абсансов не случалось».
«Люди различны, Кирилл Алексеевич».
«А вы? Разве после нашего прихода вы не…»
В усталых глазах Генриха мелькнул страх:
«Вам показалось».
«Мы наедине, Генрих Карлович. Будем откровенны. Я заметил — вы говорили иначе. Вы видели лунный синий туман? Или ощутили себя спящим? Даю слово, я не передам… Значит, было? Может, действующее начало таится в воде? Во фруктах?»
Но почему все одержимые повторяют одинаковые выражения? Почему то же самое говорил Войцех, теряя сознание?..
Лай собак. Подошли к деревне. Ну, здесь искать смысла нет — только пройти через неё.
— Па-астроиться! в колонну по два! Шаго-ом…
При подходе отряда стало заметно смятение в деревне — но не возникшее вдруг от испуга, а царившее и раньше. Громкая брань, причитания — общий скандал, что ли?.. Чёрные частенько ссорятся из-за малейших пустяков — то чья-то курица забрела в хижину, кто-то сказал обидное слово, а шума — словно на пожаре!.. Вряд ли они всполошились из-за солдат. Видно, что отряд малочисленный, деревню не оцепляет — значит, не карательная акция.