— Бывали случаи, описаны в литературе. — Ремер вышел из оцепенения, но продолжал следить за Сяо, словно ждал нападения. — В пустынях, в горах и на морях в напряжённой обстановке происходят мозговые нарушения. Бредовые видения… Экипажи и целые экспедиции сходили с ума. Пустые корабли…
— Пустые головы! — оборвал Иевлев. — Эдак мы по очереди будем убегать в саванну, в голубой туман… а кому вести роты? Я ничему не верю, но вынужден считаться с фактами. Надо принять безотлагательные меры. Артанов?
— Я! — откликнулся Кир.
— Сделайте что-нибудь!
— Почему именно я?
— Вы хоть одну молитву помните, другие и того меньше. Опять-таки, псалом таскаете в кармане.
— Таскает, жестокий! — Сяо нехорошо сощурился.
— Он опять здесь… — краем рта предупредил Ремер.
— Вы же читали тогда над могилой! Воинским частям придаётся поп с крестом, а тут как быть? У вас бумажки сохранились?
— Должно быть, я не так читал или не на том языке. Что-то не сработало.
— Не упрямьтесь, Артанов. Попробуй ещё раз, фрайнт. Отпусти меня.
«Приехали! — панически мелькнуло у Кира. — Теперь Иевлев схвачен!..»
Он зажмурился, как в детстве. Иначе трудно вырваться из плена окружающего наваждения.
Андреевка. Зима. Поздним вечером, уложив спать Машутку…
Гадание. Свеча. Тарелочка. Тёплое дыхание на плече. Нинета касается тонкими пальцами, тарелочка тихо движется по картону.
«Дух, дух, ты здесь?»
Поворот стрелки по алфавиту.
«Да».
Чувство неловкости и смех. Лизанька надувает губки: «Вот, духа упустили. Лови его теперь». Нинета: «А прошлый раз мы дух Пушкина вызывали. А он такой ругатель… Мальчики, вы даже представить не можете, что он нам отвечал». Смех.
«Дух, дух, ты здесь?..» — упорно спрашивает Лизанька.
«Сегодня дух не в духе, — шутит Кир. — Чем Пушкина приманивали?»
«Романсом! Едва Нина пропела: «Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты», как он тотчас и явился. Злой, будто конюх Кузьма спросонок. Бранился ужасно, все ответы невпопад… Еле-еле назад спровадили, а то бы в дом вселился и покою не давал. И подтвердить велели, что уходит — он стул опрокинул…»
«Ну, сестрицы, вы у нас прямо чародейки… Вообрази, Дима — мятежный дух обуздали! А зубки со страху не клацали?»
«Было немного, — созналась Лизанька. Её улыбка сияла гордостью. — Да не на тех камер-юнкер напал, мы догадливы… С чего начали, тем и закончили — допели: «И жизнь, и слёзы, и любовь», тут ему и аминь.
— «Разумей, кто умён — песенка допета…», — выговорил Кир, а мысли его блуждали в далёком прошлом. Затем он встряхнулся, возвращаясь из воспоминаний в жаркий день Анунды. — Господа, всех убедительно прошу — оставайтесь, где стоите!.. И вы, Дмитрий Николаевич, пожалуйста, тоже.
— В чём дело, Артанов?
— Он там, где мы вместе. Вьётся среди нас. Держится за нас. Не отпускайте его, ждите, пока я вернусь. Обещаете? Я знаю… надо попытаться, иначе он нас не оставит. Главное, не бойтесь, если он охватит… Он нам друг, но — ему здесь не место, мёртвому среди живых.
— Хорош друг — в ум впивается!.. — Иевлев озирался, держа руку на кобуре. — Куда вы собрались, если не секрет? Вдруг он вас оседлает?
— Меня?.. Нет, — решительно отверг Кир предположение гауптмана. Вслед за давней сценой в Андреевке ему открывались новые истины. — На мне псалом. Бож-же мой, как всё наивно… Наверное, надо стать ребёнком, позабыть науки и поверить, чтобы понять…
— «Живые помощи»? — Иевлев замер, как хищник перед броском.
— А я чуть не краснел, когда матушка… — Кир осёкся, почувствовав на себе немигающий, режущий взгляд Ремера — или уже не Ремера?.. — Ждите меня. Хоть за руки возьмитесь — только удержите его!
— Я не уйду, — изменившимся голосом проговорил немец. — Слишком много крови, слишком она липкая.
— Злой дух между нами, — прошептал Сяо, сжавшись. — Мне холодно. Будьте добры, торопитесь…
Возвратившись бегом с записной книжкой Локши-на, Кир застал офицеров такими же, какими их покинул — стоящими вкруг. А посередине, в пустом месте, невидимо реял диббук — незримый, раскалённый, будто воздух над пустыней. Дрожащий от гнева и боли, горький от слёз, звенящий от тоски.
— Слушай. — Кир разомкнул латунную застёжку. Отыскал в мелких скорописных строках балладу и поймал последнюю строфу, до которой не дочитал никто, кроме поэта:
Схоронили Мойшу под Пшемыслем, в яме,
Завалили сверху большими камнями,
Чтоб не баламутил стоячую воду,
Не творил бесчинства на беду народу.
— Яков, ты мёртв, ты погребён, ты отомщён. Иди с миром — и дай знак, что уходишь. Прощай.
Как вздох, пронёсся слабый порыв ветра — и, словно сбитый им, с головы Иевлева упал наземь пробковый шлем.
Тревожно сжатый воздух стал ясным как стекло и лёгким.
— Спокойно, господа, — быстро подобрав шлем, проговорил вполголоса Железный гауптман. — Выждем. Кто-нибудь чувствует его?..
— Я слышал свист и дуновение холода, — признался Сан Сяо. — Это бывает, когда…
— Объяснения — к чёрту. Знать не желаю. Мне хочется, чтобы спиритизм закончился раз и навсегда, на этом месте. Артанов, ваше слово?..
— Мне всегда будет не хватать его, — молвил Кир устало, защёлкнув застёжку. Биение пульса в висках, пыл чтения, похожего на заклинание — схлынули, оставив ощущение щемящей пустоты.
— Дайте сюда блокнот, — велел Иевлев. — Надо зарыть его в могилу Яши. Прах к праху. Всем следить за собой и друг за другом! Чуть что не так — сразу докладывать. Нам ещё до Манджала идти, как бы не с боями — не время и не место для назойливых фантомов…
— По обычаю, Дмитрий Николаевич, все его вещи следует вернуть родным. Яшина семья после войны покинула Россию — я смогу их найти. Есть адрес, старое гетто в Маэне — а в городе штаб наёмной дивизии, я там неизбежно окажусь. Всё одно к одному… Сдаётся мне — с книжечкой как-то надёжнее, — заметил Кир, убирая блокнот в карман кителя. — Нелишне будет довести до сведения малашиков, что с нами — песня, которой вызывают дух Яш-Пулемёта. Пусть знают. Если Обак нападёт — я прочту её с первой строки…
— Не вздумайте! — У Иевлева прямо глаза оледенели. — Ну… будь по-вашему, Артанов. Но для верности — сходите в канцелярию и опечатайте Яшины вещички… и крест к сургучу приложите, — добавил он тише. — А остальным, — он провёл взглядом по лицам Ремера и Сяо, — я приказываю ни-ког-да эту балладу не цитировать, ни полстрочки, ни одного слова. У кого хоть что-то из неё записано — Сан Сяо, слышите? — вырвать и сжечь.
— Будет исполнено, месьер гауптман, — торопливо откозырял китаец.
Вновь застучали пулемёты — рота продолжала учения, грохотом смертоносных машин напоминая чёрным, кто здесь сильнее всех. Этот звук показался Киру глотком бодрости. Спина выпрямляется, плечи расправляются, когда чувствуешь на своей стороне мощь оружия. Исчезло наваждение, вернулась уверенность.
— Ремер, приложите все усилия. Как можно скорее вернуть в строй больных и раненых, — чётко распоряжался Иевлев. — Сан Сяо, берегите патроны — они ещё пригодятся. А всё-таки, Артанов, вы жестокий человек, — обратился он к Киру.
Тот обомлел — опять?..
— Бульон просил передать. — Гауптман протянул алые коралловые бусы. — На память.
Голос Иевлева, глаза Иевлева… Кира отпустило — всё в порядке. Осталась лишь печаль — Яша ушёл, больше ничто не напомнит о нём.
Врач и командир пулемётчиков отправились по своим делам, но Железный гауптман не спешил расстаться с Киром — щёлкал крышкой часов, оглядывал лагерь.
— Знаете, Кирилл Алексеевич, сколько времени прошло с момента, когда к нам подошёл Ремер?.. Полчаса, как одна минута. А мне казалось — ужасу конца не будет… Скверное ощущение — словно земля уходит из-под ног. Сквозь тебя проходит нечто чуждое, холодное, и тело повинуется ему. Я бы дорого дал, чтобы забыть это. Иначе верить в себя перестанешь… Пожалуй, раздумий до конца жизни хватит. Слушайте, неужели и мы станем такими… тенями? В детстве — даже в гимназии! — я верил, что дух — нечто светлое, воздушное…
— Какой человек, такой дух, Дмитрий Николаевич. Много убиваем… То-то Яша переживал, что покосил столько народу.
— Ведь может оказаться, что и ад есть, как на иконе? Мы сказкам про чертей смеялись, а теперь мне что-то не смешно.
— Говорят, каждому воздастся по его вере. Уж не знаю, куда Яша отправился… У них — шеол, нечто вроде чистилища. Он для всех един.
— Мрачно.
— Напротив, мне отчего-то свободней дышать. Представьте — страх пропал.
— Вот как?
— Да! — Кир улыбнулся. — Как бы отвратительно ни было вокруг, в нас есть то, что не исчезает — можно смело на это рассчитывать. Оно сильнее тела, смерти… всего! Можно ходить по воде, можно — понимаете?
— Но пароход оно не отменяет?
— О, чёрный пароход, билет в Европу!.. — мечтательно вздохнул Кир. — Но если что-нибудь случится — я дойду и по воде.
20 августа 1919 года обер-лейтенант Артанов, прощаясь с наёмным полком, лихо провёл свою роту церемониальным маршем. Присутствовавший на параде бригаден-генерал буркнул в усы:
— И таких парней вы отпускаете?
Его реплику мало кто расслышал, поскольку рота Кира горланила французскую песню:
В путь, в путь, кончен день забав, в поход пора.
Целься в грудь, маленький зуав, кричи «Ура»!
Много дней, веря в чудеса, Сюзанна ждёт.
У неё синие глаза и алый рот.
Игорь Береснев
ГОСТИНЦЫ К РОЖДЕСТВУ
Машина сбавила скорость, перестроилась в правый ряд. Свернула в прореху между наваленными вдоль обочины сугробами. Впереди расстилалось бескрайнее снежное поле, рассечённое надвое узкой — двоим не разъехаться — полосой шоссейки. Вернее, край у этой простыни был — сизая туча, наползающая из-за горизонта. Туча была такая огромная, что напоминала горную цепь, пики которой уходили куда-то в стратосферу.