Ива замолчала. Кругосчёт, неловко потоптавшись на крыльце, настежь распахнул, наконец, входную дверь и пригласил:
— Входи. Есть хочешь?
Поднялся Кругосчёт, едва рассвело. Стараясь не шуметь, свернул брошенные на земляной пол звериные шкуры, на которых спал. Прибрал в сундук и, осторожно ступая, двинулся на выход. В дверях остановился, обернулся через плечо. Ива, разметав длинные золотистые пряди, тихонько посапывала на его постели. Кругосчёт внезапно ощутил ноющую боль в груди, тряхнул головой, шагнул через порог и прикрыл за собой дверь. Девушка была хороша, чудо как хороша была девушка. Кругосчёт вздохнул, боль в груди улеглась. Не про него. Крутосчёты обречены на безбрачие, и быть с женщиной им положено дважды в жизни. Когда настанет первый срок, он придёт в жилище Видящей, и от их встречи родится на свет новый Кругосчёт. А потом наступит второй срок, они встретятся вновь и зачнут Видящую. Так было испокон веков, так есть и так будет. Быть Крутосчётом — большая честь. Быть Крутосчётом — большое несчастье.
Снег начал уже подтаивать, Кругосчёт, оскальзываясь, пошёл по селению, пересекая его с юга на север.
— Пятый день осьмины талой воды! — зычно выкрикивал Кругосчёт. — Пятый день осьмины талой воды!
Обход он совершал каждое утро, с того дня, когда настал срок его отцу. И будет совершать, пока не придёт срок ему самому, и тогда обходить селение по утрам станет новый Кругосчёт. Его ещё не рождённый от Видящей сын.
Селение просыпалось. Один за другим выбрались из жилищ и двинулись к лесу охотники. Земледельцы потянулись к кузнице — предстояло готовить плуги и бороны к наступлению осьмины новой травы. Жёны земледельцев заспешили на утреннюю дойку. И лишь дети, те, которым не сровнялось ещё пятнадцати долей, сладко досыпали в тепле.
Ива тоже ещё спала, когда Кругосчёт вернулся. Замерев в дверях, он смотрел на неё, только на этот раз ноющей боли в груди не было. А была вместо неё мрачная серая хмарь, словно забрался в Кругосчёта болотный туман и теперь хозяйничал в нём, марал внутренности перепрелой и мутной взвесью.
— Поживёшь пока у меня, — распорядился Кругосчёт, когда уселись за стол. — Я сейчас уйду, вернусь к вечеру, эту ночь посплю на полу, новый топчан сколочу завтра.
— К великанам пойдёшь? — не поднимая глаз, тихо спросила Ива.
— К ним.
— Возьми меня к великанам.
Кругосчёт поперхнулся ячменным взваром. Великанов страшились даже самые храбрые охотники. Были те уродливы телами, страшны лицами и по-человечески говорить не умели. Говорила за них, косноязычно коверкая слова, железная коробка, и как она это проделывала, было неизвестно. Впрочем, Кругосчёт постепенно привык — мало ли чудес на свете. К примеру, как Видящие определяют сроки, тоже никому неизвестно. Видят, потому что видят. Так же как коробка говорит, потому что говорит.
— Нечего тебе делать у великанов, — нахмурился Кругосчёт. — Я думаю, что и мне у них делать нечего.
Душой он не покривил. Толку от бесед с великанами было немного. Рассказывали они о себе вдоволь, но что именно рассказывали, понять было невозможно. Зато вопросов задавали изрядно, а ответам явно не верили, потому что без устали спрашивали одно и то же, словно стараясь поймать Кругосчёта на вранье.
Была, однако, причина, по которой он продолжал проделывать неблизкий путь к заречным холмам. Великаны считали круги не так, как обычные люди, и счёт их, называемый несуразным словом «календарь», был неимоверно занятен. Великан с не менее несуразным именем «Григорьев» о «календаре» был готов рассуждать часами. Так же, как Кругосчёт часами был готов слушать.
Линарес навёл оптику на неспешно шагающего от опушки к станции аборигена, опознал и обернулся к напарнику:
— Принимай гостя.
Григорьев подошёл к окну. Лес обступал станцию со всех сторон. Григорьев вспомнил, как впервые подлетал на вертолёте, сразу после приземления посадочного модуля. С борта разбитая на склоне холма станция показалась ему выпученным бельмастым глазом на врытом в землю, посечонном пробившейся травой исполинском черепе.
Лес был строгим, величественным и непролазным. Сказочным. И аборигены статью походили на сказочных гномов, а в лицах их было нечто гордое, львиное и вместе с тем умиротворённое, благостное.
— Сказочная цивилизация, — озвучил мысли Григорьева Линарес. — Мы уже, считай, тут полтора местных года, а я всё не перестаю удивляться.
Григорьев кивнул и двинулся к выходу встречать гостя. И действительно, историки и социологи разводили руками, когда речь заходила о местной цивилизации. Ведущей отсчёт лет от некой Первой Видящей, до которой якобы был хаос.
Раса, не знающая войн. Не владеющая письменностью и, тем не менее, ведущая счёт годам, переваливший уже за десяток тысяч и с точностью передаваемый из уст в уста. Раса, не знающая даже религии, если не считать за таковую пиетет к видящим, судя по всему, аналогам земных колдуний и ведьм. Впрочем, в отличие от ведьм, врачеванием видящие не занимались, наговорами, порчами и приворотами — тоже. А занимались, с точки зрения станционного персонала, сущей ерундой и цыганщиной — гаданием на кофейной гуще.
От приглашения посетить станцию гость, как обычно, отказался. От угощения тоже. В результате расположились, как всегда, в сотне метров от входа. Григорьев подключил транслятор и уселся, скрестив ноги, на траву. Аборигена интересовал именно он, физик и астроном. Линарес, этнолог, историк и лингвист, никакого любопытства у визитёра не вызывал. Впрочем, само понятие «любопытство» было к аборигенам, пожалуй, малоприменимо. Так же, как понятие «этика». Новая встреча начиналась, словно предыдущая завершилась минуту назад — лёгкий кивок, и никаких вербальных приветствий, рукопожатий или вопросов о здоровье. Которое аборигенов не интересовало тоже, а понятие «смертельные заболевания» так и вовсе отсутствовало в языке.
Несмотря ни на что, Григорьеву беседы с неторопливым и немногословным аборигеном нравились, и был симпатичен он сам. Спроси его, Григорьев не сказал бы почему.
— В прошлый раз ты говорил, что вы нас боитесь, — начал Григорьев. — Но не объяснил причину.
— Бояться не знать, — после полуминутного раздумья сообщил гость. — Знать не бояться.
Григорьев подавил желание выругаться. Линарес постоянно обновлял в трансляторе библиотеки и подгружал анализаторы данных. Качество перевода, однако оставалось скверным.
— Вы боитесь не узнать про нас? — уточнил Григорьев. — Если так, задавай любые вопросы, я отвечу.
— Нет вопросы. Нет будущее.
Следующие полчаса ушли на выяснение того, что означает «нет будущее».
— Ты хочешь сказать, — разобрался, наконец, в сути вещей Григорьев, — что ваши Видящие не способны раскинуть на нас карты, так? Прочесть линии руки или что они там у вас делают?
— Видящая не видит, — подтвердил абориген. — Круги нет. Доли нет. Осьмины нет, есть дни, но другие.
— Ладно, — Григорьев махнул рукой. — Ты хочешь, чтобы я по новой рассказал тебе про календари?
Абориген закивал. Григорьев вздохнул и стал рассказывать, напрочь не веря, что его хоть на малую толику понимают. Да и как можно понять, к примеру, про фазы Луны, когда у этой планеты нет спутников. Паи про знаки Зодиака, когда здесь другое звёздное небо. Тем не менее, он добросовестно принялся растолковывать системы летоисчисления, разжёвывать отличие юлианского календаря от григорианского, а шумерского — от славяно-арийского. Абориген с непроницаемым лицом слушал. Потом поднялся и, как обычно, не попрощавшись, пошёл прочь.
— Двенадцатый день осьмины новой травы! — Кругосчёт привычно пересекал селение с юга на север. — Двенадцатый день осьмины новой травы!
Закончив обход, он повернул к своему жилищу. Ива наверняка уже встала и теперь занята приготовлением пищи. Сразу повелось так, что она хозяйничала — стирала, готовила, наводила чистоту. Ждала вечерами. А после ужина устраивалась напротив, просила рассказать что-нибудь и жадно слушала, не отрывая глаз. Ива… Кругосчёт улыбнулся при мысли о ней, потом нахмурился. Остановился, утёр со лба внезапно пробившуюся испарину. Ива стала сниться ему по ночам. А наяву, стоило Кругосчёту посмотреть на неё, его окатывало жаркой волной, и закипала кровь, жженой охрой крася щёки и заставляя твердеть плоть. То бесилась, бунтовала в нём мужская сила, та, которую Кругосчётам положено бережно хранить, чтобы дважды наполнить ею Видящую.
До осеннего равноденствия ещё без малого половина доли. Кругосчёт не знал, как проживёт этот срок под одной крышей с девушкой. С каждым днём желание в нём становилось всё сильнее, а скрывать и сдерживать его — тяжелее и мучительнее. Кругосчёт бранил себя за неосторожно данное покойному Рябиннику слово. А когда думал о дне равноденствия и предстоящем на следующий день празднике невест, сердце заходилось болью, сами собою сжимались кулаки, и набухал, мешая видеть, перед глазами туман.
Ива успела собрать на стол, и Кругосчёт, стараясь не встречаться с ней взглядом, уселся завтракать.
— Расскажи мне про счёт кругов, — попросила Ива, когда он насытился.
Кругосчёт принялся рассказывать. О том, что отсчёт начался с Первой Видящей, до которой в мире царил хаос. О том, что в круге восемь долей, в каждой доле по восемь осьмин, и в каждой осьмине по сорок пять дней. И о том, что раз на круг бывает ещё одна осьмина — девятая, называющаяся осьминой пропавших дней. И о том, откуда кругосчёты знают, когда начинается девятая осьмина и сколько длится.
— А что будет, если Кругосчёт ошибётся? — спросила Ива.
Кругосчёт ответил не сразу. Однажды ему довелось сделать ошибку. Круг и четыре доли назад он обсчитался — пропустил шестой день месяца доброй охоты. В этот день наступал срок старому Камышу. И — старик не умер, прожив лишние сутки. А Видящая тем же днём слегла с хворью и поправлялась потом долго и мучительно, с укором глядя на Крутосчёта, не отходившего от её постели.